Разель, открыв дверь по зову Честера, буквально застыла от удивления.

— Добро пожаловать, госпожа! — раздался стройный хор голосов. Люди, выстроившиеся перед её дверью в аккуратную линию, низко, под девяносто градусов, поклонились ей.

— Что… это всё такое?.. — она, ошеломлённо расширив глаза, метнула взгляд в сторону Честера. А он, как назло, выглядел совершенно довольным.

— С сегодняшнего дня вы будете заказывать платья здесь, — спокойно произнёс он и жестом подозвал дизайнера.

— Приветствую Вашу Светлость. Моё имя Андреа, я возглавляю этот бутик. Для меня большая честь обслуживать супругу герцога, — женщина, подойдя ближе, учтиво представилась.

Разель всё ещё не могла прийти в себя. Она не могла понять, в комнате ли у себя или всё-таки в магазине — убранство было настолько необычным. Словно бутик был целиком перенесён в её покои. На одной из стен висели платья всех форм и расцветок, под ними — стройными рядами — обувь, аккуратно разложенная по цвету и дизайну.

Полноразмерное зеркало, примерочная, уголок отдыха с мягкими креслами и даже прилавок — комната выглядела как полнофункциональный салон мод.

— Ваша Светлость… минуточку. — Разель схватила Честера за руку и вытащила в коридор. — Что это всё значит?! — в полголоса прошипела она.

— Я подумал, что вам не нужно никуда ездить. Лучше устроить всё прямо в особняке, — безмятежно объяснил он.

— Вы всерьёз перенесли сюда весь бутик только потому, что я вчера сказала, что не хочу тратить ваши деньги?!

— Именно так, — спокойно подтвердил Честер.

Разель потеряла дар речи. Да, ну конечно… он ведь всегда был таким. Совершенно другой человек, с иным, чуждым ей мышлением. Ещё тогда, когда он без тени колебания бросил:

«Десять миллиардов шиллингов? Это же как воздух — пока дышу, они есть.»

Вот в тот момент ей и стоило насторожиться. Но раз он вчера так спокойно согласился, она решила, что всё в порядке… Она и не подозревала, насколько ошибалась.

— Что ж вы сразу и вывеску над дверью не повесили? — усмехнулась она, переполненная ироничным возмущением.

— У вас уже есть идеи для названия? — на полном серьёзе спросил он.

— Ха… — Разель только охнула — слов не хватало. Она была потрясена, а он… он, как ни в чём не бывало, продолжал.

— Всё было немного поспешно, поэтому первым делом я велел устроить бутик. Завтра в соседнюю комнату переедет ювелирный салон.

— Что?! Нет! — Разель вскрикнула.

Она и на бутик не была согласна, а он теперь ещё и ювелирный?! Этот человек в самом деле собирается превратить весь особняк в торговую улицу?

— Отмените это сейчас же! Я же сказала — мне и так хорошо! — в отчаянии воскликнула она.

— Отменять я ничего не собираюсь, — на этот раз и Честер был непоколебим.

Раз уж ей тяжело тратить его деньги, он позаботится о том, чтобы всё необходимое было прямо в особняке. Такой вот способ.

— Но это уже перебор! Это реально слишком! — завозмущалась Разель. Ну кто вообще решает проблему нежелания тратить деньги… тем, что тащит магазины в дом?!

— Жена моя, — Честер нежно перебрал её пальцы и встретился с ней взглядом. — Хоть на этот раз… я хочу увидеть, как ты улыбаешься от радости.

Он хотел дать ей всё. Без остатка. Хотел, чтобы она окончательно стала частью рода Хейлос. Хотел, чтобы она пользовалась всем в особняке как своим, чтобы естественно заняла место хозяйки и всегда была рядом с ним.

— Но… всё-таки это… — Разель смущённо потупилась, не в силах договорить. Подарок был… слишком. Даже с учётом размаха, к которому она уже начинала привыкать.

— Веразель, — его голос мягко скользнул в пространство между ними, и Разель непроизвольно подняла на него взгляд.

То, как он произнёс её имя… Слаще любого мёда, ароматнее любого цветка.

А уж этот взгляд… такой открытый, искренний, почти мольба. Глаза, наполненные только ею — чистый, глубокий, насыщенно-красный взгляд, от которого невозможно отвести глаз. Это было уже не просто обаяние. Настоящая мужская сила. Опасная, притягательная — и абсолютно смертельная.

— Ладно… — устало выдохнула Разель, нехотя кивая.

Но вовсе не потому, что поддалась его ослепительной внешности.

Нет, конечно же нет. Просто…

Он ведь готовил это всё для неё. Как можно бесконечно отказываться?

А ещё — где-то в глубине души теплилась надежда: если она немного отступит, возможно, он и сам скоро успокоится.

— И да, — словно читая её мысли, Честер улыбнулся: — Можете сразу забыть мысль, будто можно просто не пользоваться бутиком. Даже если вы туда не заглянете, ежемесячные расходы на персонал, закупку тканей и аксессуаров уже утверждены.

— …

Разель онемела. "Он столько всего сделал… просто ради того, чтобы я купила себе платье?"

— А ещё… — его взгляд потемнел, в нём теплился лёгкий жар.

— Сегодня ночью… я с нетерпением жду, когда ты назовёшь меня по имени.

Глаза Честера, налитые ожиданием, уставились на неё так пристально, что Разель невольно сглотнула — в горле вдруг пересохло.

* * *

— Вам что-нибудь ещё нужно? — спросила Тия, заботливо поправляя одеяло.

— Всё хорошо! — с радостью ответила Эйнсия, крепко сжав маленькими ладошками одеяло, которое укрыла ей Тия.

Тия, с нежной, почти материнской улыбкой, посмотрела на девочку — ту, что за всё время ни разу не капризничала и ни на что не жаловалась. Эйнсия, несмотря на возраст, вела себя удивительно сдержанно: хоть ей и могло быть страшно спать одной, она с самой первой ночи в поместье засыпала без чьей-либо помощи. Не звала слуг, не просила о компании, не жаловалась на одиночество — просто тихо укладывалась и смыкала глаза.

— Тогда пусть вам приснятся хорошие сны, леди Эйнсия.

— И тебе, Тия. Спокойной ночи! — весело ответила Эйнсия, тепло улыбнувшись.

Тия выключила свет и вышла, оставив девочку в темноте. Шаги в коридоре постепенно стихли, и в комнате воцарилась полная тишина. Эйнсия, лежа с открытыми глазами, уставилась в потолок и еле слышно прошептала:

— Мама… папа…

Голос её был едва различим — слишком тихий, чтобы отразиться эхом от стен. Глаза Эйнсии тут же наполнились слезами. Стоило ей моргнуть, как прозрачные капли скатились по щекам.

— Хнык…

Слёзы, которые она сдерживала весь день, теперь лились безостановочно. Всё это время она делала вид, что с ней всё хорошо, что она сильная и ничего не боится, — но правда была в том, что ей было горько. Очень горько и одиноко.

Когда отец впервые предложил ей на время остаться в поместье герцога, она не смогла возразить. Мама болела, и ради её выздоровления нужно было отправиться на лечение… Но Эйнсия понимала: если она поедет с ними, родители не смогут полностью сосредоточиться на выздоровлении.

Эйнсия не хотела быть обузой. Она не хотела доставлять родителям лишние переживания. Ведь то, что она будет хорошо вести себя в поместье герцога, и было её способом помочь им.

«Ты уверена? Эйнсия, хотя бы в этот раз можешь быть с папой честной.»

«Конечно, отец. Я хорошо проведу время в поместье герцога. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне и позаботьтесь о маме как следует.»

Именно потому, что она это прекрасно понимала, она до последнего скрывала свои чувства и, глядя в тревожные глаза отца, просто улыбалась — ярко, безмятежно.

"Нет… я хочу поехать с вами. Я тоже хочу быть рядом с мамой. Пожалуйста… возьмите и меня…"

Вот что ей хотелось сказать на самом деле. Но она не могла. Просто не могла позволить себе быть слабой. Ведь она должна была быть рассудительной, взрослой и спокойной.

С самого рождения Эйнсии здоровье маркизы — её матери — было очень слабым. Поэтому девочка выросла, ежедневно наблюдая за лежащей в постели женщиной. Каждый раз, подходя к ней, Эйнсия должна была вести себя предельно осторожно — она боялась ухудшить мамино состояние даже случайным словом. И так, день за днём, это стало её привычкой. Она как будто сама собой поняла: мне надо быть хорошей.

Раз мама болеет, я не должна капризничать.

Словно грузом давило осознание, что теперь именно она должна быть той, кто будет «сильной» вместо матери.

"Она и так страдает… я не могу стать ещё одной причиной её боли." С этими мыслями Эйнсия всё чаще и чаще прятала свои чувства.

"Но всё же, папа… я так хотела быть рядом с мамой. Я бы и правда вела себя хорошо, чтобы вас не беспокоить… Я просто хотела поехать с вами…"

Слёзы катились, как ливень. Эйнсия то и дело вытирала их крошечными ладошками, но они продолжали струиться по щекам.

Жить в поместье герцога — хорошо. Здесь есть всё, о чём она только могла мечтать: игрушки, просторные комнаты, даже условия жизни были куда лучше, чем в родном доме маркиза.

Но… здесь не было её родителей. Она была совершенно одна.

Хотя добрая герцогиня заботилась о ней, всё равно это было не то же самое, что тепло родительских объятий и их искренние, полные любви улыбки, обращённые только к ней.

— Хнык… — Эйнсия снова разрыдалась.

Она скучала по маминой ласковой руке, по тёплым объятиям отца. С каждым вдохом тоска по ним становилась сильнее. Для пятилетнего ребёнка эта грусть и одиночество были слишком тяжёлым бременем.

Сквозь всхлипы она открыла ящик письменного стола и достала крошечный медальон — то, что ей подарил отец в день отъезда в герцогское поместье. Стоило подставить его под свет луны, как в воздухе всплывало изображение всей семьи — магический артефакт с портретом трёх счастливых людей.

Каждую ночь она доставала медальон и снова и снова вглядывалась в лица родителей, стараясь сохранить их в памяти, пока те не стали тускнеть от времени.

— У-у… Хнык… — давясь слезами, Эйнсия вышла в коридор.

В её комнате почти не было лунного света — мешало большое дерево, раскинувшееся за окном.

Поэтому, в белой ночной рубашке, спадавшей до самых щиколоток, она остановилась у окна в длинном коридоре и медленно разжала руку.

Над медальоном мягко всплыло изображение — она, мама и папа, улыбающиеся, словно живые.

— Мама… папа… — прошептала она, и прозрачные, как роса, слёзы одна за другой потекли по щекам.

Её маленькие пальчики, полные тоски, пытались схватить образ, парящий в воздухе… но это было всего лишь проекция, не имеющая формы, — в руку ей лег только холодный воздух ночного коридора.

— Я хочу домой… — захлёбываясь всхлипами, прошептала она. — Хочу быть с мамой и папой…

И только теперь, когда она осталась совсем одна, Эйнсия наконец решилась произнести вслух то, о чём не могла сказать никому.

— Эйнсия?

Раздавшийся в тишине голос заставил её вздрогнуть и обернуться. У входа стояла Веразель, растерянно глядя на неё.