Том вывел в дневнике последнюю завитушку и опустил перо. Он чувствовал себя ещё хуже, чем раньше, — Риддл устал, к горлу подкатывала тошнота, но сейчас ничто не имело значения, главное — закончить с дневником. На первых страничках были разбросаны грустные заметки о нём и его жизни, однако он не мог не отметить, что шарм и обаяние делали его в глазах девушек просто неотразимым, — хотя бы для того, чтобы новый владелец дневника не воспылал к нему ненавистью. А потом он наполнил страницы рассказами о Потайной комнате, стараясь, чтобы они прозвучали завораживающими и удивительно интересными. Там было рассказано все: и про василиска, и про местонахождение Комнаты. Себя же Том обрисовал весьма схематично, стараясь скрыть лучшую часть своей личности, которую он считал слабой, — из-за того что, впервые открыв Комнату, он здорово струсил.

Образ Тома, каким он обрисовал себя в дневнике, был жестоким, этот лучший студент Слизерина обожал убивать, ненавидел Дамблдора (а не боялся его, как было на самом деле) и Рубеуса, у него никогда не было друзей. С настоящим Томом дневниковый образ не имел почти ничего общего, но Том не считал это неудачей: человек, что открывал Комнату, должен был быть безжалостным и решительным, а не дрожащим от страха перед возможным разоблачением, не трепещущий перед убийством.

Теперь дело было за колдовством.

Том всю ночь провел в поисках правильного заклинания, но так и не нашел ничего подходящего. Тогда он скомбинировал несколько других и, использовав свои знания в Рунах, довёл изобретение до ума. Риддл со вздохом опустил дневник на ближайший шахматный столик и по памяти прочёл:

Кому дано задать вопрос:

Как подчинить ту книгу Тьмы,

Что родилась в потоке грёз,

Не нарушая тишины.

Кому теперь узреть дано,

Что сердце, ей открывшись, станет

Тяжёлым камнем? Ведь оно

на дно наивного потянет.

А мысли автора? Того,

кто рядом быть уже не может,

Чью невиновность так давно

Низвергли и растоптали тоже?

Чей, наконец, пробил тот час

Узнать, что книга может сделать?

Чей ум она настигнет в раз,

Захватит разум, душу, тело?

Надёжно пронесет она

сквозь годы тайну назначенья,

И мысль о власти никогда

Не уничтожить из ученья.

Чернила просохли,

Но здесь — не конец!

Они — невидимки,

Взгляни же, слепец…

Сначала ничего не произошло, страницы дневника затрепыхались на игривом ветерке. И вдруг надписи начали бледнеть и исчезать прямо на глазах. Из груди Тома вырвался вздох облегчения. Он боязливо подобрался поближе к дневнику и потыкал его палочкой.