Том провёл остаток лета в постоянном нервном напряжении, и ему всё время казалось, что Дамблдор следит за ним из-за каждого угла. Том принялся совершать долгие прогулки вокруг озера, приковав взгляд к земле, погружённый в свои мысли. Постепенно его ненависть начинала угасать — Том не мог слишком долго себя ненавидеть, не потому что он был высокомерен, а потому, что боль слишком подавлен. Вместо этого, он направил свою злость против всего мира. В конце концов, если бы не Магглы, он не должен был бы никогда так отчаянно пытаться избежать приюта, кроме того, ему не пришлось бы открыть Комнату Секретов. Но были другие соображения.

Если бы Дамблдор никогда не вызывал его к себе в кабинет, Том не подвергся бы яростной атаке Духа.

Если бы Диппет не пожаловал ту награду, Том не чувствовал бы такую вину, за то что наживается на горе Рубеуса.

Если бы Миртл не торчала в этом туалете, с Рубеусом и Арагогом никогда бы ничего подобного не случилось.

Если бы это отродье, Мэнди Бирч, не была такой противной и кокетливой тварью, Том не попадал бы во всякие затруднительные ситуации.

Если бы друзья поддержали его после смерти Лили, быть может, он бы не чувствовал себя таким одиноким.

Список можно было бы продолжать бесконечно.

Безотчетно, Том начинал жадно ненавидеть почти весь мир — не только Магглов, Магглорождённых или противных девчонок, а почти всех.

Было, правда, единственное преимущество в общении с ненавистными людьми, которое доставляло ему некоторое удовольствие (и у него словно прибавлялось силы от этого), — их смерти. Лица людей, которых он ненавидел, плясали у него в голове и ему казалось, что он убивает каждого из них снова и снова; возникали ситуации, в которых они сильно раздражали его, вызывая сильную злость. У него почти выработался рефлекс — когда кто-нибудь из них начинал сильно доставать его, Том привычно взмахивал палочкой, бормоча Непростительное Проклятие.

Осень принесла с собой уроки и суету школьной жизни; Том, как обычно, был занят своими делами, но при этом пребывал в состоянии, близком к не угасающей ярости. Каждый раз, когда он видел человека, который ему не нравился, его желудок словно падал, а рука непроизвольно тянулась к волшебной палочке. Учителя заметили какие-то перемены в нём, и начали относиться к нему более осторожно, но это было ничто, по сравнению с тем, как относилось к нему большинство учеников.

Сентябрь плавно перетек в октябрь, а в школе начались разговоры про этот идиотский бал на День Всех Святых. Однажды, в начале октября, Том проснулся от фанатичного жужжания, которое словно уже застряло у него в ушах. Его друзья — Слизеринцы обсуждали (нарочито грубыми голосами), с какими девчонками они хотели бы потанцевать. Том перевернулся на живот, с намерением закрыть голову подушкой, как вдруг вспомнил, что у него урок. Зевая, Том откинул штору и стал натягивать свою школьную форму. Его волосы, всё ещё немного влажные после вечернего душа, опустились на воротник, и Том понял, что это будет раздражать его весь день. Завязывая ботинки, Том слушал голоса других мальчиков — Фрэнсис вздыхал об этой мерзкой шлюшке, Электре Андес, пока Ричард Забини с любопытством молчал. Адриан и Захар громко спорили, кто из них пойдёт приглашать Лэркин Мэллори. Том нахмурился. С каких пор, его друзья (теперь такие далёкие) стали такими светскими? Том заметил, правда, повторяющуюся закономерность — Ричард Забини, как обычно тихо отмалчивался по поводу Хэллоуина; для всяких праздников и Дня Святого Валентина, он всегда «заболевал» или находил какой-нибудь способ избежать танцев (Том понятия не имел почему, и это происходило каждый год, начиная со второго класса). В этом году, Том серьёзно решил следовать его примеру, даже если ему придется сидеть в больничном крыле и терпеть, как Мадам Виола заливает зелье ему в рот.

Нацепив на голову остроконечную шляпу, и, перекинув через плечо сумку с учебниками, Том протиснулся между Захаром и Адрианом, и спустился вниз. Он тихо пробрался в Большой Зал и молча сел за стол Слизерина, надвинув шляпу на самые глаза, в надежде, что никто его не узнает. Естественно, в ту минуту, пока он это делал, группа девочек третьего и четвёртого курса из Рэйвенкло, торопливо рассаживались неподалёку от него.

— Привет, — сказала одна из них, голубоглазая, рыжеволосая девочка, застенчиво улыбаясь.

— Доброе утро, мисс Паркман, — сказал Том, тактично маскируя яд в своём голосе.

— Итак, — сказала Сильвия Кью, очень симпатичная четверокурсница из Рэйвенкло, — Ты уже решил, какую из девочек пригласить на танцы?

Том значительно кашлянул.

— Нет, — ответил он медленно.

— Но ты должен, — в этом году есть из чего выбирать! — среди второкурсников послышалось хихиканье.

— Я не знал об этом, мисс Браун, так как никогда не смотрел по сторонам, — ответил Том уклончиво. Его интересовало, была ли основательница Рэйвенкло, славившаяся своим умом, такой же ужасной кокеткой, как и её преемницы.

— Тогда оглянись вокруг! Особенно, посмотри вот сюда! — Сильвия Кью ухмыльнулась, принимая весьма рискованную позу. Остальные взорвались от смеха.

— Мне жаль вас, Ровена, — вздохнул Том. Девушки странно посмотрели на него, а Том вернулся к своей еде, полностью игнорируя их смешки. Через некоторое время, они сели за свой стол, истерически хихикая.

«Интересно, почему они на мне так отвязываются?» — с ужасом подумал Том. Он никогда не был открыт для девушек — что-то заставляло его думать, что он кем-то занят. Кем — он не имел понятия. Не Лили, естественно, и не Ханной. Была, правда, только одна женщина, которую он осмеливался любить — его мама. И всё же это, конечно же, было не то. Ведь только психически больные придурки могли романтично любить своих матерей.

А Том не был психически больным придурком. Ну, правда, за исключением разных голосов, которые он слышал у себя в голове. Но они не в счёт.

Прежде, чем Том смог подавить панику, в связи с тем, что он так или иначе является наглядным примером для книги Oedipus Complex, он был выбит из своих размышлений похлопыванием по плечу. Он обернулся, чтобы увидеть Мэнди Бирч. «Отлично, «— подумал Том, — «поехали…»

— Приветик, Том, — сладко проговорила она, хлопая глазами, демонстрируя свои пышные ресницы, — чего делаешь?

— Завтракаю. Fous le camp. (чокнутая дура)

Мэнди не говорила по-французски.

— Я не знала, что ты говоришь по-французски, — сказала с усмешкой Мэнди, неприятно придвигаясь ближе к нему. — Я слышала, ты ещё никого не пригласил на танцы.

— Zut (чёрт), — пробормотал Том. — Vous avez une tete tres grande, du reflechir j’aime vous—je deteste vous, Mademoiselle Birch, et je suis tres triste vous ne parlez pas en francais. Allez baiser vous-meme, vous petite pute. (У вас слишком голова большая, если вы думаете, что я люблю вас; а я вас ненавижу, Мадемуазель Бирч, и мне очень печально, что вы не говорите на французском языке. Можете поцеловать себя сами знаете куда, маленькая шлюшка)

— Этот язык… он звучит так сексуально! — Проворковала Мэнди. Случилось так, что Дафни Гейтфилд, которая была наполовину француженка, сидела через несколько мест от Тома. Она громко хохотнула, услышав это утверждение. Том одарил её сдержанной улыбкой.

— Я ужасно на нём говорю, — Сказал Том, постаравшись сделать голос как можно более фальшивым. — Mon francais, c’est un ‘vol de mort’ pour le langue. Maintenant, quelle mot en la phrase ‘allez baiser vous-meme’ vous ne comprendez pas? (Мой французский, это язык ‘Волдеморта’. Теперь, какое слово во фразе 'поцеловать себя сами знаете куда' вы не поняли?)

— Ты зовёшь меня прогуляться? — Мэнди перебывала в полном неведении.

— Нет.

Лицо Мэнди несколько опало.

— М-м…,что ж, если ты передумаешь и решишь всё же пригласить меня на танцы, ты знаешь, где моя спальня.

— Elle invite-vous a sa dortoir?! Oui, elle est une pute, (Она приглашает вас спать?! Какая же она потаскушка) — прокомментировала Дафни. Они с Томом дружно фыркнули, Мэнди тоже засмеялась, все еще совершенно не подозревая, о чём они говорят.

— Au revoir, je vais finiser mon repas, (До свидания, я буду заканчивать кушать) — сказал Том Мэнди.

Так и не уловив сути, Мэнди кивнула и зашагала прочь.

— А твой французский не так уж плох, — сказала Дафни, — конечно, он требует доработки; я даже не знала, что англичане так хорошо могут овладеть иностранным языком, но теперь моё мнение изменилось, — она ухмыльнулась. — А эта маленькая потаскушка…

— Н-да… я знаю… — Том вернулся к своей еде, а Дафни — к своей. Том сильно страдал от без отчетливого чувства ностальгии — только сейчас он вспомнил, как давно, сколько уже лет назад, он смеялся и шутил со своими друзьями. За последний год он ещё ни разу так не смеялся, и это было странным чувством.

Покончив с завтраком, Том отправился на первый урок, Изучение Древних Рун. Профессор Уолтхэм, как обычно, уже была там, и прилежно сидела за своим столом, пока ученики — «ранние пташки» суетились в классе. Том достал свою книгу и начал читать, пытаясь не обращать внимания на весёлую болтовню вокруг него. Когда последняя ученица, Молли Робинс вошла в класс, и прозвенел звонок, Профессор Уолтхэм прочистила горло.

— Portus Fermus, — сказала она, взмахнув палочкой. Две каменные двери резко захлопнулись, Том закрыл книгу и вытащил свою домашнюю работу.

— Сейчас все передайте через впереди сидящих ваши вчерашние очерки на тему свойств древних Уэльских прилагательных, — сказала Профессор Уолтхэм. Послышалось дружное ворчание и шелест бумаги, когда ученики начали рыться в своих портфелях. Том холодно передал свою работу девушке из Гриффиндора, сидящей впереди него. Профессор Уолтхэм взмахом своей волшебной палочки собрала все листочки, и они приземлились в аккуратную стопку в середине её стола.

— Сегодня, — как бы невзначай сказала она, — мы наконец-то сможем сделать то, к чему мы готовились последние три года. Теперь вы уже знаете достаточно, чтобы начать изобретать свои собственные простые заклинания.

Том оживился. Ему очень нравилось составлять заклинания, используя древние глаголы и слоги с помощью словаря рун. Он брал случайные слова, не глядя на их значения, и создавал самые нелепые заклинания из всех, которых когда-либо видел. Одно, например, создавало змей с головами кроликов — одна такая голова очень мешала Непифе.

После довольно длинной и сложной лекции, Профессор Уолтхэм велела всем вытащить словари и начать работать над изобретением своих (предположительно) первых в жизни заклинаний. Том открыл свой словарь и склонился над страницей, внезапно полностью растеряв все идеи. Страница была открыта на части перевода с Английского-на-руны, и самый верх листа был помечен — «PARADIGM — PASTORAL». Случайно, глаза Тома остановились на слове «Змеязык». Том лениво взглянул на старый Кельтский символ для «Змеязык». Глядя на него, Том мог бы сказать, что это читается как «mor». Решив, что это может быть интересным, Том выписал «mor» в центр своего пергамента и открыл словарь на перевод руны-на-Английский. Перелистывая страницы, Том нашёл Древнеегипетский символ — «dre». Прочитал определение: «зелёный; verdant; Слизерин»

— Змеязык зелёный… Змеязык «Слизерин», может быть? — пробормотал Том. Пожав плечами, он приписал «DRE» после «MOR», и теперь это выглядело как «MORDRE». Том чуть не рассмеялся, обнаружив, как его изобретённое слово похоже на «murder» — «убийство». Не удовлетворившись этим, он вернулся к букве «М» и нашёл Латинскую руну — «Mors» — «Смерть; череп». MORSMORDRE. Том решил, что его заклинание, возможно, делает зелёный череп, но как сделать «Змеязык» из этого заклинания? Любопытство пересилило. Том смело достал свою волшебную палочку из сумки.

— Mors—Morsmordre, — пролепетал Том.

Он немедленно пожалел об этом — эффект был таким поразительным, и таким масштабным, что привлёк всеобщее внимание. Огромный зеленый череп, более полутора метров в диаметре, взорвался из волшебной палочки и медленно поднялся к потолку. Ядовито-зелёная змея извивалась из его рта, подобно гротескному языку. Ученики и профессор глазели на него, а Том смущённо моргал.

— Отлично, мистер Риддл, — сказала Профессор Уолтхэм, оправившись от шока, — Отличная работа! Какое заклинание вы использовали?

— Morsmordre, — повторил Том, забыв, что он всё ещё держит волшебную палочку. Второй огромный череп взмыл к потолку и присоединился к первому.

— Ага, видите, как мистер Риддл смешал языки? Вы не должны использовать только Латинский, Греческий или Кельтский, помните — смешивание и сопоставление делает заклинания лучше.

Профессор Уолтхэм повернулась и, улыбнувшись, добавила:

— Двадцать пять очков Слизерину.

— За что? — Раздражённо прошипел Гриффиндорец, Филип Седрик. — Ведь это очевидно — Слизерин использовал Чёрную Магию!

— Ты так думаешь, Филл? — Опасливо спросила Молли Робинс.

— Уж будьте уверены! — сказал серьезно Филип. Том вяло взглянул на него. — Это что-то вроде… вроде Чёрной Метки или чего-то ещё!

Спасибо за идею, Филип, сказал с насмешкой Том, — так я это и назову. Смертный Знак, — «Однако, — размышлял Том, — это не такая уж плохая идея. Смертный Знак — это звучит. Morsmordre. Смертный Знак. Возможно, он мог бы стать моим персональным символом, как подпись. И я мог бы научить этому заклинанию своих последо…

Последователей? Откуда это взялось?

Прочистив горло, Том вернулся к словарю, но он нервничал весь оставшийся день.