Когда ощущаешь прикосновение этих рук, кажущихся созданными для игры на музыкальных инструментах, чувствуешь их тепло, все внутри переворачивается.

Сердце, до этого спокойно бьющееся, вдруг запрыгало, словно в торопливом танце.

К счастью, прежде чем Адель успела воплотить в реальность эту безумную мысль, Лукреция всхлипнула:

— Значит, вы собираетесь, поддавшись мимолетной страсти, жениться на какой-то девке, которая чистила вам сапоги?

Адель вздрогнула, хоть и осталась стоять на месте. Аристократы… Что с них взять? — она всегда так думала, но все же в душе что-то сжалось.

Чезаре лишь склонил голову набок и спокойно спросил:

— А чем ты сама занималась?

— Что?

— Пыль с антиквариата сдувала. Разве это лучше?

— Естественно! В этом есть художественная и научная ценность! — начала возмущаться Лукреция, но Чезаре и слушать ее не стал. Он махнул рукой, и слуги тут же заткнули ей рот кляпом.

— Ммф… мм!

— Адель, — Чезаре повернулся к ней. — До прибытия охраны еще есть немного времени. Не хочешь воспользоваться правом на личную месть?

В глазах Лукреции мелькнуло беспокойство. Ее лицо осталось непроницаемым, но напряжение все же выдало ее.

Адель опустила взгляд на свою талию. Пятно крови на платье уже начало темнеть и высыхать.

Сейчас это всего лишь след… Но ведь я могла и умереть.

После короткого раздумья она спокойно ответила:

— Воздержусь.

Чезаре недовольно скрестил руки на груди, выражая откровенное разочарование.

— Даже если что-то случится, я все прикрою. Можешь не бояться.

— Дело не в этом. Мне куда интереснее посмотреть, какой грандиозный финал вы приготовили для нее.

Чезаре на мгновение замер, а затем медленно улыбнулся. Его золотые глаза заискрились хищным светом.

— О, финал тебя точно впечатлит.

— Экстренные новости! — закричал мальчишка-разносчик, размахивая свежей газетой.

События приняли хитроумный оборот — все по замыслу Чезаре.

«Лучше уж я, чем кто-то другой. Если дело зайдет слишком далеко, моему кузену — императору Адилоту — не удастся ограничиться лишь формальными извинениями».

Горожане один за другим хватали газеты, с жадностью читая свежие сенсации.

— Ты слышал? Лукреция напала на Чезаре с ножом!

— Ох, знал, что рано или поздно она устроит что-то такое. Все из-за той девчонки, бывшей чистильщицы обуви, что теперь принцессой зовется!

— Да-да, говорят, она от него беременна…

Все знали, что Лукреция без ума от Чезаре, даже в самой глухой деревушке это было секретом Полишинеля. История звучала вполне правдоподобно.

— Наверное, она решила, что лучше им умереть вместе. Как в легенде о Пираме и Фисбе.

— Да ну брось. Пирам и Фисба были влюбленными, а тут чистой воды покушение на убийство! Ты что, совсем с ума сошел?!

Слухи разрастались, становясь все злее и яростнее, пока не превратились в бурю негодования.

Рецензия под заголовком «Влияние смерти герцога Чезаре на экономику Сантанара», написанная выдающимся ученым, вызвала особенно бурный отклик.

«Сантанар — это республика, где власть принадлежит гражданам. Большинство из них занято в торговле, так что оторвать Делла Валле, неугодных Оракении, от власти для них только вопрос времени».

К аналогичному выводу пришли и в Совете Восьми.

— Ева Буонапарте подделала документы, — прозвучал официальный вердикт.

Через несколько дней Исла Сфорца объединила мнение Синьории и Народного собрания, чтобы вынести окончательное решение.

— Однако, учитывая, что ее действия не были продиктованы корыстью, а направлены на разрешение дипломатического конфликта, а также принимая во внимание ее вклад в Сантанар, она приговаривается к пожизненной ссылке из Форнатье.

Исла, сидящая за полукруглым столом, оставалась строго бесстрастной, хотя в глубине ее взгляда сквозило легкое замешательство.

На противоположной стороне, на скамье подсудимых, Ева сдержанно, с видом спокойного моря, приняла приговор.

«Спасибо».

Это было ее последнее слово, после чего она покинула зал суда в сопровождении охраны.

Следом пришло время для приговора семейству Делла Валле. Их всех привели в суд — измученных, исхудавших, с осунувшимися лицами после долгого пребывания в заключении.

— Семейство Делла Валле признано виновным в мошенничестве ради личной выгоды, что поставило под угрозу жизнь иностранной принцессы…

Список их преступлений был длинным. Когда он, наконец, закончился, Исла объявила:

— В связи с этим у Луки Делла Валле отбирается пост приора, а на семейство накладывается штраф в размере четырехсот миллионов золотых. Все члены семьи, кроме Лукреции, будут заключены в тюрьму Канеба сроком на пять лет.

Как только приговор был оглашен, Эзра вскрикнул в отчаянии:

— Но я ни в чем не виноват! Это заговор против меня!

— Черт побери! — взвизгнул Оресте, сидящий рядом.

В отличие от двух сыновей, Луке хватило хладнокровия сохранить внешнее спокойствие. Он поднял взгляд и встретился глазами с Чезаре, который наблюдал за ним с таким же безмятежным равнодушием. Лука слегка кивнул.

Чезаре кивнул в ответ и, словно окончательно потеряв к происходящему интерес, откинулся на спинку кресла.

— И, наконец, Лукреция Делла Валле… — Исла перевела взгляд на девушку, сидящую на скамье подсудимых.

Лукреция, казалось, не слышала собственного имени. Она сидела с пустым взглядом, вытаращив глаза, и лишь беспрестанно шептала имя Чезаре.

— Лукреция Делла Валле приговаривается к тридцати годам заключения в тюрьме «Ле Дезир». Приговор объявлен.

Подземная тюрьма при здании Синьории. Самые нижние ее этажи предназначались для государственных преступников.

Члены семьи Делла Валле, каждый в своей одиночной камере, кричали друг на друга через дверные щели, как гуси на заброшенном пруду.

— Ну и что теперь делать?! Почему я должен расплачиваться за отвратительные дела отца и брата?! — надрывался Эзра.

— Да заткнись ты! — огрызнулся Оресте из соседней камеры. — Тот, кто всю жизнь строил из себя пай-мальчика, теперь больше всех орет! А кто, по-твоему, все дерьмо разгребал?!

— Это правда! — Эзра не собирался сдаваться. — Я всегда хотел держаться подальше от грязных дел, а вы меня вынуждали!

— Если бы ты действительно хотел нас остановить, ты бы просто вставал и уходил каждый раз, когда мы это обсуждали! Но нет, ты тихонько сидел и надеялся, что мы все сделаем за тебя!

Пока Эзра и Оресте обменивались обвинениями, Луке оставалось лишь молча наблюдать за перебранкой сыновей.

Слушая, как братья яростно ругаются, тюремщик лишь покачал головой, поражаясь тому, как низко пали некогда высокомерные аристократы.

В этот момент тонкий смех отразился от стен и эхом прокатился по коридорам.

— Ха-ха-ха…

Это была Лукреция. Она сидела, прислонившись к стене в своей самой глубокой камере, и беззвучно хихикала.

Идиоты. Они все еще не понимают, что это не имеет никакого значения.

Разве это не так?

Тридцать лет?

Не так уж и долго.

Ей нужно было просто продержаться тридцать лет. К тому времени Адель Виви постареет, увянет, превратится в жалкую тень самой себя.

Будет прекрасно, если тогда герцог Чезаре наконец придет в себя. — Она усмехнулась. — Хотя теперь это уже не имеет значения.

Пирам и Фисба. В этом что-то есть.

Умереть в один день — разве это не судьба? Мое имя навсегда останется в летописях рядом с именем Чезаре — как у той, кто разделил с ним смерть.

— Ха-ха… ха-ха-ха!

— Если бы ты тогда не попытался разорвать помолвку…

— Сначала ты сам выгнал ее из дома, сказав, что не желаешь жениться на какой-то уличной девке!

— …

В сыром, промозглом подземелье тюремщик еще раз покачал головой и вздохнул.

У Адель закончились первые месячные. Ее впечатления были краткими и емкими.

Отвратительно.

Единственное утешение заключалось в том, что Чезаре был слишком занят разборками и пока не досаждал ей. В последнее время ей было неприятно встречаться с ним взглядом, и это стало хорошим поводом избежать встреч. Хотя теперь повод исчерпал себя.

Адель стала частью императорской семьи, и все планы главы рода Буонапарте, наконец, увенчались успехом. Осталось лишь завершить несколько мелочей.

…Но я все еще здесь.

Она задумчиво сидела у окна, позволяя весеннему ветру играть волосами.

В саду уже начали распускаться бутоны весенних цветов. Недавний весенний дождь, кажется, отлично справился со своей задачей. Все вокруг дышало теплом и умиротворением.

Как странно.

Адель обхватила колени и посмотрела на молодые побеги деревьев.

Ведь это та самая жизнь, о которой я мечтала после свадьбы с Эзрой. Но почему она сбылась в Буонапарте…

Поняв это, она быстро покачала головой.

Я здесь только потому, что должна передать сообщение сэру Эгиру.

Как только мысль об этом пришла ей в голову, появилось и желание найти Эгира. Адель уже встала, поправляя платье, как вдруг раздался стук в дверь.

— Тук-тук.

Следом за легким стуком в комнату вошла Катарина.

— Адель! Ты же придешь на бал? — проговорила она с привычной уверенностью и энергией.

— Бал?

— Тебя официально признали принцессой Оракении. Нужно показаться на публике, встретиться с дипломатами. Это важно.

Катарина тараторила, как водопад, но внезапно остановилась.

— Или ты собираешься сразу уехать?

Адель вспомнила, о чем ее просила Ева, и покачала головой.

— Нет, не собираюсь. К тому же у меня есть одно незаконченное дело.

— Вот и хорошо. — Катарина весело рассмеялась и взяла Адель под руку.

— Но если ты все-таки соберешься уехать, будь добра повеселиться со мной, пока я еще не покину Форнатье.

— Вы уезжаете?

— Конечно. Роуэн ревнует. Говорит, что я совсем перестала уделять ему внимание.

Она снова рассмеялась, звонко и заразительно.

— Но, если честно, мне больше нравится гулять по улице Белластелла с подругой. Это куда веселее. Там есть одно мое любимое местечко, не слишком шикарное, но со своей атмосферой. Оно называется «Секретум»…

Адель замерла.

— Я пойду.

Теперь настала очередь Катарины удивляться. Она внимательно посмотрела на Адель своими ясными, красными глазами. Затем рука, покрытая мелкими пигментными пятнышками, мягко коснулась головы Адель.

— Ты давно хотела туда попасть? Глаза блестят, как звездочки. Какая же ты милая.

Щеки Адель слегка покраснели.

— Ничего особенного…

— Все в порядке. Это и есть настоящая романтика.

Катарина улыбнулась ярко и тепло.

— Пойдем, повеселимся вместе.

Прим. пер. Минутка литературы. Не зря же я на филфаке училась!

Легенда о Пираме и Фисбе — это одна из самых известных древнегреческих любовных историй, рассказанная в Метаморфозах Овидия. Она считается предшественницей сюжета Ромео и Джульетты, так как тоже повествует о трагической любви двух молодых людей, которым не суждено было быть вместе.

Сюжет такой:

Пирам и Фисба жили в Вавилоне и были соседями. Их семьи были враждебно настроены друг к другу, поэтому им запрещали встречаться. Однако молодые люди нашли способ общаться — они разговаривали через узкую щель в стене, разделявшей их дома.

Однажды они решили встретиться тайком у могилы Нины (легендарного царя Ассирии) под раскидистым тутовым деревом. Фисба пришла первой, но ее напугала львица, которая только что растерзала добычу и подошла к источнику, чтобы напиться. Убегая, девушка обронила свой платок. Львица, испачканная кровью, потрепала платок и оставила его на земле.

Когда Пирам пришел на место встречи, он увидел окровавленный платок и решил, что его возлюбленная мертва. В отчаянии он заколол себя мечом. Его кровь окрасила ягоды тутового дерева в темно-красный цвет (по легенде, именно так белые ягоды шелковицы стали пурпурными).

Фисба вернулась и нашла умирающего Пирама. Увидев, что произошло, она также заколола себя его мечом, чтобы умереть вместе с возлюбленным.

Боги, сжалившись над их трагической историей, навсегда изменили цвет плодов шелковицы в память о несчастных влюбленных.