Юнь Цяньюэ села и сама протянула Жун Цзину скомканную одежду.

Он взял ее и с улыбкой взглянул наружу:

— Сюаньгэ, возвращаемся в поместье! Во Дворец сегодня не поедем. У Императора и так много дел, в последнее время он слишком утомлен, так что обсудим это в другой раз.

— Слушаюсь! — Сюаньгэ странно хмыкнул, развернул карету, которая уже направлялась к императорскому дворцу, и снова погнал лошадей к их поместью.

Жун Цзин не спеша принялся приводить в порядок измятую одежду. Он распутал ленты, расстегнул заевшие пряжки, снял верхнюю прозрачную накидку и аккуратно расправил шелк на рукавах. Казалось, это не стоило ему никаких усилий — всего за несколько мгновений одежда была приведена в надлежащий вид. Он взглянул на Юнь Цяньюэ и, заметив ее недовольное лицо, слегка усмехнулся. Наклонившись вперед и обхватив ее руками, он мягко произнес:

— Дай руки.

Юнь Цяньюэ послушно подчинилась.

Жун Цзин помог ей одеться, завязал ленты, одну за другой застегнул пряжки и, наконец, набросил шелковую ленту ей на предплечья. Закончив с этим, он достал деревянный гребень и принялся расчесывать ей волосы.

Юнь Цяньюэ сидела неподвижно, позволяя ему делать все, что он пожелает.

Уложив волосы, Жун Цзин вынул из настенного ящичка кареты шпильку и вколол ту в ее прическу. Осмотрев результат с довольным видом, он похвалил:

— Весьма недурно.

Юнь Цяньюэ не удостоила его ответом и промолчала.

Жун Цзин не придал этому значения. Он отодвинулся, снова прислонился к стенке кареты и закрыл глаза. Однако если присмотреться, можно было заметить, что уголки его губ слегка приподняты — это выдавало его хорошее настроение.

Оба молчали, в карете воцарилась тишина.

Вскоре экипаж остановился у ворот поместья Жун. Снова раздался голос Сюаньгэ:

— Молодой господин, мы вернулись в резиденцию.

Жун Цзин отозвался, открыл глаза и, бросив взгляд на Юнь Цяньюэ, неторопливо отодвинул занавеску. Слегка наклонившись, он первым вышел из кареты.

Следом за ним легко спрыгнула Юнь Цяньюэ. Как только ее ноги коснулись земли, она услышала приглушенные вздохи. Посмотрев в сторону звука, она увидела у ворот немало людей. Помимо стражи, там стояла Жун Линьлань, двое незнакомых ей богато одетых женщин, двое молодых людей и пожилой мужчина. Юношей она уже видела в храме Линтай — судя по всему, это были родственники Жун Цзина по боковой линии. Старика она тоже встречала после их спасения; по одежде в нем можно было узнать главного управляющего поместьем. Именно молодые люди и издали те изумленные вздохи.

Юнь Цяньюэ обвела всех взглядом. Ее взор задержался на юношах, которые смотрели на нее с явным изумлением, но она тут же беспристрастно отвернулась.

— Брат, почему... почему она здесь? — спросила Жун Линьлань, глядя на девушку.

— Она поживет в нашем поместье несколько дней, — ответил Жун Цзин.

«Когда это я говорила, что останусь здесь?» — Юнь Цяньюэ посмотрела на Жун Цзина и уже собиралась возразить, как тот обернулся к ней и, приподняв бровь, спросил:

— Неужели ты сможешь вставать в три часа утра, чтобы успеть в поместье Жун, а вечером, в час собаки (п.п.: от 19 до 21:00), возвращаться в поместье Юнь? Стоит ли так изматывать себя дорогой?

Юнь Цяньюэ тут же умолкла. Разумеется, нет! Это было исключено.

— Значит, останешься на несколько дней? — снова спросил Жун Цзин.

Юнь Цяньюэ неохотно кивнула.

Жун Цзин перевел взгляд на стоящих у ворот. Его взор остановился на двух молодых людях, и он спокойно произнес:

— Вчера я получил письмо с гор Тяньсюэ. В нем говорится, что Жун Фэн прибудет в столицу через пару дней. Мне нужно поправлять здоровье, к тому же старый князь Юнь поручил мне обучить госпожу Цяньюэ грамоте, и у меня не будет сил принимать его. Прошу вас, второй и третий братья, возьмите это на себя. Он только что вернулся в столицу ради участия в турнире боевых искусств, и нам, как родственникам, надлежит позаботиться о нем. Бывшее поместье Вэньбо заброшено, так что устройте его здесь.

Когда Жун Цзин замолчал, молодые люди не проронили ни слова. Они не могли оторвать глаз от Юнь Цяньюэ и даже не слышали, что он сказал. Оба думали об одном: «Неужели эта грациозная девушка в роскошном пурпурном платье, с таким спокойным и благородным взглядом — та самая невоспитанная и безграмотная девица, над которой смеется вся столица?» То, что они видели, никак не вязалось со слухами.

Жун Цзин мельком взглянул на Юнь Цяньюэ. Заметив ее бесстрастие, он скрыл холодный блеск в глазах и повторил:

— Поселите его в павильоне Цуйхуа.

Те лишь неосознанно кивнули.

Жун Цзин развернулся и вошел в поместье, Юнь Цяньюэ последовала за ним.

— Наследник, старый князь просил вас зайти к нему в кабинет, как только вернетесь, — управляющий Жун Фу тоже не верил своим глазам. Раньше он видел госпожу Цяньюэ, и она казалась совсем другой.

— Пусть дедушка немного подождет. Я устрою госпожу Юнь и сразу приду, — бросил Жун Цзин, не оборачиваясь.

— Слушаюсь, — управляющий Жун Фу поклонился и замолчал.

— Брат, ты учишь ее грамоте? Она... она будет жить у нас? Это как-то неправильно... — Жун Линьлань смотрела в спину Юнь Цяньюэ, которая тенью следовала за Жун Цзином, и никак не могла прийти в себя. Чем Юнь Цяньюэ заслужила такое внимание, что сам Жун Цзин решил ее учить? Да еще и поселил в своем доме?

— Ничего неправильного здесь нет. Наследник Юнь занят заботой о принцессе, приглядывать за сестрой ему некогда, вот старый князь и доверил ее мне, — Жун Цзин обернулся и сухо добавил: — Когда я уезжал, видел, как окружная принцесса из княжеского поместья Сяоцинь направилась к дому премьер-министра, вероятно, навестить госпожу Цинь. Если тебе нечем заняться, сестра, тоже могла бы ее проведать.

— А ты, я вижу, очень о ней печешься! — тихо фыркнула Юнь Цяньюэ.

— Поместье премьер-министра находится совсем рядом с резиденцией наследного принца, на той же улице, — с улыбкой ответил Жун Цзин, глядя на нее.

Юнь Цяньюэ тут же все поняла. Вот оно что!

— Да, брат прав, мне и впрямь стоит навестить Юйнин, — услышав это, Жун Линьлань мгновенно забыла о Юнь Цяньюэ и уроках грамоты. Она велела немедленно готовить карету. Скорее всего, Лэн Шули поехала вовсе не к подруге, а к наследнику. Как она могла позволить сопернице в одиночку бороться за сердце Его Высочества? Тем более что во время их недавней поездки принц был к ней благосклонен — нужно было ковать железо, пока горячо.

— Вторая сестра, ты же обещала пойти с нами по магазинам! Говорят, в лавку на Западной улице привезли отличные румяна, неужели не купишь? — спросила девушка, стоявшая рядом с Жун Линьлань. Это была четвертая молодая госпожа поместья Жун.

— Вот именно! И не только румяна, в «Бирюзовой мастерской» на Восточной улице появились новые украшения! Говорят, фасоны самые современные, — подхватила другая. Это была пятая госпожа.

— Завтра пойдем! — Жун Линьлань было уже не до румян. Она отмахнулась от сестер: — Если вам так горит, идите сами.

Те прекрасно понимали, что у нее на уме, и лишь недовольно надули губы.

Линьлань не обратила на них внимания и, как только карету подали, тут же уехала в сторону поместья наследного принца.

— Вторая тетя совсем за ней не смотрит, позволяет ей целыми днями бегать к наследнику, — проворчала четвертая госпожа. Она была дочерью третьего господина семьи Жун, а четвертой считалась по общему старшинству в роду.

— Сестрица, разве тетя станет мешать? Она только и мечтает, чтобы Линьлань вышла за Его Высочество! — Пятая госпожа, дочь четвертого господина, с пренебрежением посмотрела вслед уезжающей карете.

— По-моему, в наследном принце нет ничего особенного. Мне вот кажется, что четвертый принц куда лучше, — заметила четвертая.

— Четвертый хорош, но это ты еще седьмого принца не видела. Если бы увидела, так бы не говорила. Как по мне, он получше и наследника, и четвертого принца будет! — возразила пятая.

— Седьмой принц? Это тот, которого пять лет назад из-за преступления матери сослали на северную границу в армию? — уточнила четвертая сестра.

— Да, он самый. Говорят, когда он прибыл на север, там как раз начались беспорядки. Многие чиновники погибли, никто не знал, что делать. Император хотел отправить войска на подавление, но седьмой принц каким-то чудом сумел остановить мятеж. Государь был так впечатлен, что сразу снял с него обвинения по делу матери, но велел остаться на границе для службы, пообещав вернуть в столицу только после великих свершений. Рассказывают, что он начинал простым солдатом и каждый год совершал подвиги. Император был в восторге и постоянно повышал его в звании. А в прошлом году на севере случилась засуха, и седьмой принц прорубил каналы в горах, чтобы привести воду и спасти людей. Тогда его повысили сразу на три ранга и разрешили вернуться, но он отказался! Сказал, что хочет и дальше защищать границы империи. Император тогда во всеуслышание назвал его истинным сыном Поднебесной! — Пятая госпожа понизила голос, но не могла скрыть восхищения в глазах.

— Вот оно как! Выходит, этот седьмой принц и впрямь выдающийся человек, — четвертая сестра тоже заинтересовалась. — Но откуда ты все это знаешь? Когда ты его видела?

Пятая госпожа покраснела и прошептала:

— Пять лет назад, когда он покидал столицу, я видела его издалека.

— А, это когда ты тайком сбежала из дома, а четвертая тетя по возвращении чуть не переломала тебе ноги? — вспомнила четвертая.

— Угу, — кивнула пятая.

Глядя на нее, четвертая сестра поняла, что та, должно быть, влюбилась в принца с первого взгляда. Хоть она и восхищалась его подвигами, все же рассудила здраво:

— Подвиги подвигами, а толку? Его мать в немилости, весь ее род пострадал, он остался один. Разве может он сравниться по положению с наследным принцем или четвертым принцем? Мать наследника хоть и не знатна, но он воспитывался при самой Императрице. А у четвертого принца мать была из знатного рода — покойная благородная супруга Чэнь. Хоть ее и нет в живых, его статус все равно выше, и он тоже воспитывался под крылом Императрицы. Седьмому принцу их никогда не обойти, сколько бы он ни воевал.

Пятая госпожа лишь закусила губу и промолчала.

— К тому же он совсем не смыслит в делах, — продолжала четвертая. — Император разрешил ему вернуться, а он заупрямился. Говорят, север — это дикий, суровый край. У него что, голова не на месте? Собирается всю жизнь там провести? Какими бы талантами он не обладал, без поддержки в столице он так и останется вечным стражем границ.

Лицо пятой госпожи помрачнело.

— Пятая сестрица, я ведь понимаю твои чувства. Но что толку любить его? Поедешь на север страдать вместе с ним? Брось это. Север никогда не сравнится с процветающей столицей. Если он лишился рассудка — это его дело, но ты-то не глупи. Из всех в этом доме мы с тобой ближе всех, поэтому я говорю тебе это от чистого сердца. Если будешь и дальше сохнуть по нему, хлебнешь горя.

— Я поняла, сестра, — печально отозвалась пятая. — Если бы он просто вернулся...

— Даже если вернется, его затрут наследник, четвертый принц и остальные. Ему здесь не будут рады. Так что забудь. Кроме нашего брата-наследника есть еще молодой князь Жань, наследный принц, четвертый принц, наследник Юнь, третий сын поместья Сяоцинь... Да мало ли талантливых и знатных юношей! С нашим положением мы всегда найдем достойную партию. Зачем тебе принц без связей, без статуса и без поддержки семьи? Это только лишние муки. Если четвертая тетя узнает, она тебе этого не спустит. Я слышала, она уже начала присматривать тебе жениха.

Пятая госпожа побледнела:

— Вторая, третья и четвертая сестры еще не замужем, даже кандидаты в мужья еще не определены куда мне торопиться?

— Тебе-то, может, и некуда, а вот тетя торопится! — четвертая сестра шутливо толкнула ее локтем. — Идем, раз вторая сестра не хочет, мы сами за румянами и украшениями сходим.

— Хорошо, — кивнула пятая.

Они уже собирались уходить, когда заметили, что их братья все еще стоят у ворот и безучастно смотрят внутрь поместья. Четвертая сестра удивленно проследила за их взглядами, но ничего необычного не увидела.

— Второй брат, третий брат, вы чего там застыли?

Молодых людей звали Жун И (старший сын второго господина) и Жун Чжэ (сын третьего господина). Жун И обернулся и переспросил сестер:

— Та девушка, что вошла вместе с наследником... это действительно была Юнь Цяньюэ?

— Да, она, — хором ответили те.

— Но она... она совсем не похожа на то, что о ней говорят, — пробормотал Жун Чжэ.

— Да что в ней такого? — фыркнула четвертая. — Она это, кто же еще.

— Нет, мне тоже показалось, что она изменилась, — задумчиво произнесла пятая госпожа. — Она как будто стала... прекраснее.

— Точно! Именно это я и хотел сказать! — Жун И хлопнул в ладоши.

— Да глупости все это. Ничего красивого я в ней не вижу. Какая красота может быть у девицы, которая и двух иероглифов связать не может? Идем уже.

Четвертая сестра потащила пятую за собой.

— Сестрица, а ведь наш брат-наследник относится к ней как-то по-особенному, — тихо заметила пятая госпожа на ходу.

— В чем же особенность? — четвертая сестра уже думала только о новых румянах.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы он кого-то так выделял? Даже среди мужчин у него мало друзей. А тут она — приехала в его личной карете! За все годы ни одна женщина не смела даже на шаг к нему приблизиться, не то что сидеть с ним в одном экипаже.

Четвертая барышня на миг остановилась:

— Теперь, когда ты сказала... и правда, странно.

Пятая лишь кивнула. Она чувствовала: это было не просто «странно».

— Плевать! Разве ты не слышала? Брат делает это только из уважения к старому князю Юнь. Не доросла она еще до того, чтобы он ее выделял. Вот если бы это была Цинь Юйнин из семьи премьер-министра — тогда другое дело, — пренебрежительно скривилась четвертая. — Давай быстрее, а то все самое лучшее раскупят.

Пятая госпожа промолчала, хотя в душе была не согласна.

Вскоре они покинули поместье.

Жун И и Жун Чжэ переглянулись. Хотя они собирались уходить, оба вдруг передумали и направились вглубь поместья, к Пурпурной бамбуковой обители, где жил Жун Цзин.

В это время Жун Цзин и Юнь Цяньюэ уже миновали передний двор поместья и вышли на задний.

Жун Цзин шел как обычно — неторопливо, его походка была легкой и плавной, но в то же время невероятно уверенной и изящной. Он ни разу не оглянулся. Юнь Цяньюэ следовала за ним, рассеянно рассматривая окрестности.

Передний двор княжеского поместья Жун мало чем отличался от поместья Юнь, но за ним открывался совсем иной вид. Здесь не было вычурных альпийских горок или редких дорогих цветов. Убранство не поражало роскошью, но в нем чувствовались умиротворение и тишина. Дорога, по которой вел ее Жун Цзин, была особенной: перед ними раскинулось широкое озеро с чистейшей водой, разделяющее переднюю и заднюю части поместья. Посреди озера стояла восьмиугольная беседка, к которой вел подвесной мост. Мостик был узким, на двух-трех человек. А на том берегу виднелся густой лес пурпурного бамбука. Пурпурные стебли, пурпурные листья — стройные, качающиеся на ветру. Лес был настолько густым, что за ним ничего нельзя было разглядеть.

Юнь Цяньюэ мгновенно влюбилась в этот пейзаж.

— Пурпурный туман и алые облака — картина, а не пейзаж, — невольно сорвалось у нее.

Жун Цзин оглянулся:

— Неужели у тебя проснулся вкус к прекрасному?

Она фыркнула:

— У меня всегда был отличный вкус!

— Да, пожалуй, — он снова отвернулся. — Твоя лошадь и та новая карета — лучшее тому подтверждение. Стоит этой повозке появиться на улице, и никакие таблички не нужны — все сразу знают, что внутри едет госпожа Юнь.

Юнь Цяньюэ помрачнела. Она уже хотела съязвить в ответ, но внезапно вспомнила, что в той самой карете осталась Цайлянь. Она резко остановилась:

— Эй, я же бросила свою служанку и карету прямо посреди улицы!

— Если бы мы ждали, пока ты о ней вспомнишь, твоя служанка и лошадь уже спеклись бы на солнце. Не волнуйся, я все распорядился: они вернулись в твое поместье. Ты все равно будешь жить здесь, так что ее услуги тебе пока не понадобятся.

— Вернулись? — она нахмурилась. — Я все время была с тобой, когда это ты успел отдать приказ?

— Пока помогал тебе одеваться, — не моргнув глазом, ответил Жун Цзин.

Лицо Юнь Цяньюэ потемнело от гнева. Одно упоминание о том случае приводило ее в ярость. Она ни на секунду не сомневалась, что ее дед и этот хитрец спелись, зная, как она ненавидит Е Тяньцина, и теперь бессовестно используют это для шантажа.

Больше они не разговаривали. Перейдя мост, они подошли к бамбуковой роще.

Юнь Цяньюэ увидела впереди большой камень с высеченной надписью: «Несанкционированное проникновение запрещено». Иероглифы были размашистыми и ярко-красными, что делало предупреждение весьма заметным.

— А что не написал: «Вторгшегося ждет смерть»?

— Смысл тот же. Тот, кто войдет без позволения, действительно встретит свой конец, — спокойно отозвался Жун Цзин.

Она закатила глаза:

— Ты прямо возомнил себя великим отшельником.

— Отшельником — нет, но без провожатого в этот лес войти невозможно, — Жун Цзин остановился и, заметив ее скептический взгляд, усмехнулся: — Хочешь попробовать? Проверим, сможешь ли ты пройти.

— Я не хочу умирать молодой, — она не сдвинулась с места. — Веди давай. Скоро обед? Я проголодалась.

Жун Цзин взглянул на небо, потер лоб и пошел вперед.

— Световой день слишком короток. Я был прав, когда решил, что будить тебя пораньше ради учебы — очень мудрая затея.

— А сам-то встанешь? Если ты встанешь, то и я встану. А если нет — нечего от меня требовать, — огрызнулась она, внимательно следя за его шагами. В прошлой жизни она училась у мастера мехагическим и изотерическим искусствам. Массив в этом лесу был невероятно сложным. Сейчас, лишившись внутренней силы, она не смела рисковать, хотя, будь ее навыки при ней, обязательно бы попыталась разгадать эту ловушку. Пока же ей оставалось только след в след идти за Жун Цзином.

— Я встану. А значит, и ты тоже, — отрезал он.

Она снова фыркнула и замолчала.

Снаружи роща казалась огромной, но на деле оказалась небольшой. Спустя пару минут они вышли на открытое пространство. Юнь Цяньюэ думала, что это какой-то тесный закуток, скрытый лесом, и удивлялась, как Жун Цзин не задыхается здесь, но она ошиблась. Перед ней раскинулась обширная территория — больше половины ли (п.п.: больше 250 м) в окружности. Все это пространство было засажено разнообразными лекарственными травами. Еще не подойдя близко, она почувствовала густой аромат целебных растений.

Юнь Цяньюэ дважды цокнула языком:

— Не знала бы — подумала бы, что твоя семья живет продажей целебных трав!

— В общем-то, так и есть. Большая часть нашего дохода идет именно от них, — кивнул Жун Цзин.

Юнь Цяньюэ на мгновение замолчала и перевела взгляд на постройку. Главные ворота двора были распахнуты прямо перед ней, так что все убранство было как на ладони. Она уже видела его карету из драгоценного дерева, употребляла его снежный лотос и рыбу за сотню золотых, но увиденное сейчас потрясло ее до глубины души. Она долго стояла с открытым ртом, глядя на Жун Цзина уже не как на человека, а как на какое-то чудовище. Наконец она выдавила:

— Ты... ты вымостил пол нефритом, сделал перила из белого яшмового нефрита, беседку из кораллов, столы из черного нефрита, скамьи из агата, ступени из бирюзы и занавески из аметиста... Ты... ты просто не человек!

Жун Цзин посмотрел на нее с едва заметной улыбкой:

— Редко встретишь того, кто так хорошо разбирается в ценностях.

Сердце Юнь Цяньюэ екнуло. Она с трудом отвела взгляд и принялась разглядывать самого Жун Цзина:

— И никто еще не пытался перекопать твой двор на три чи (п.п.: 1 м) вглубь? Как ты вообще спишь спокойно? — Это был не просто двор, это была настоящая гора золота!

— Пока никто не осмелился. И сплю я весьма крепко, — Жун Цзин направился к дому.

Юнь Цяньюэ долго смотрела ему в спину, качая головой. Правду говорят: сравнение себя с другими только расстраивает!

Они вошли во двор, и убранство стало еще яснее. Юнь Цяньюэ продолжала восхищенно цокать и ворчать под нос, что Жун Цзин — настоящий изверг.

Во дворе трудились трое: садовник, служанка и мальчик-слуга. Увидев хозяина, они дружно поклонились. Когда же они заметили Юнь Цяньюэ, которая вовсю поносила их наследника, а тот лишь мягко улыбался, не обращая на это внимания, их лица выразили крайнее изумление. Переглянувшись, они сменили удивление на понимание. До них и раньше доходили слухи, что наследник относится к госпоже Юнь по-особенному, но теперь они убедились: она для него — единственная в своем роде. Кто еще посмеет ругать его в лицо? Даже Император проявляет к наследнику почтение. Все трое разом решили: у них не хватит и десяти тысяч жизней, чтобы осмелиться обидеть эту госпожу.

Юнь Цяньюэ, вдоволь наругавшись, обратила внимание на работников. Все трое были одеты просто. Старик с секатором и мотыгой — садовник лет шестидесяти. Служанка — ровесница Юйчжо, лет шестнадцати-семнадцати. И мальчик лет тринадцати — совсем еще юный, с чистым взором. Она внимательно присмотрелась к ним: дыхание у всех было ровным и почти неслышным. Особенно у старика — казалось, он и вовсе не дышит. Было очевидно, что все они — мастера боевых искусств высочайшего уровня. Она отвела взгляд, понимая, почему никто не грабит это место. Снаружи — хитроумные ловушки, где один неверный шаг означает смерть, а внутри — эти трое, способные заменить сотню воинов. Чего ему бояться? Этот черносердечный хитрец действительно может спать спокойно.

«Нет в мире справедливости!» — думала Юнь Цяньюэ. В прошлой жизни она вкалывала не покладая рук, но все деньги на ее банковских картах не стоили и клочка этой драгоценной земли. Она чувствовала себя раздавленной. Вспомнив те двенадцать золотых статуй Будды, которые она с таким трудом спрятала в храме Линтай, она поняла, что их едва хватило бы на этот самый кусочек под ее ногами. Стало совсем обидно.

— Почему ты раньше не сказал, что у тебя столько денег? — со злостью бросила она Жун Цзину. — Если бы я знала, на кой черт мне бы сдались те статуи? Пришла бы к тебе и вынесла что-нибудь. А так — чуть не надорвалась, пока их прятала!

Жун Цзин посмотрел на нее с невинным видом:

— Я говорил тебе, что у меня полно денег. Даже спрашивал, не хочешь ли ты их пересчитать. Ты сама отказалась, велев мне оставить их себе на похороны. И в чем же я теперь виноват?

Юнь Цяньюэ осеклась, припоминая, что нечто подобное действительно было сказано по дороге в храм Линтай. Но тогда она думала, что он просто богат, а не сказочно, до безумия состоятелен. Помолчав, она хмыкнула:

— Откуда мне было знать, что твоих денег хватит на десять тысяч гробов, да еще и останется!

— Узнать об этом никогда не поздно, ты еще успеешь их пересчитать, — Жун Цзин слегка улыбнулся и добавил тише: — К тому же, кто жалуется на избыток золота? Если бы ты тогда не прибрала тех Будд к рукам, они бы достались Е Тяньцину. Ты все сделала правильно.

— И то верно, — кивнула Юнь Цяньюэ, и на душе у нее немного отлегло. Вспомнив, что двенадцать статуй все еще под храмом, она нахмурилась: — Но как их оттуда вытащить?

Жун Цзин молча наблюдал за ее озабоченным лицом.

— Это дело я оставлю тебе. Ты должен сделать это за меня, — решила она. Сейчас она была слаба, без внутренней силы и влияния, так что сама бы не справилась. А даже если бы и вытащила — не смогла бы спрятать. Оставалось полагаться только на него.

— Хорошо, — Жун Цзин согласился без колебаний.

— Ох, умираю с голоду! Обедать, обедать! — Юнь Цяньюэ больше не хотела забивать себе голову проблемами. Есть кому их решить — и ладно. Обойдя Жун Цзина, она по-хозяйски направилась прямиком в его комнату, не проявляя ни капли скромности, подобающей гостье.

Садовник, служанка и мальчик застыли в изумлении. Увидев, как она бесцеремонно вошла в покои господина, они повернулись к Жун Цзину. Тот улыбался, и эта улыбка, казалось, озаряла все его лицо теплом. Слуги снова переглянулись — им казалось, что перед ними не их господин. Сколько лет они не видели его улыбки? Сколько лет он был молчалив, холоден и одинок? Теперь же им казалось, что вековые льды тронулись. Они склонили головы, чувствуя одновременно радость и щемящую грусть. Их уважение к Юнь Цяньюэ выросло еще на один уровень.

— Циншан, ты подготовила комнату? — обернулся Жун Цзин к служанке.

— Да, молодой господин, все готово.

— Хорошо. Пока госпожа Юнь будет жить в поместье, ты будешь прислуживать ей, — распорядился он.

— Слушаюсь. Я приложу все силы, чтобы госпоже Цяньюэ было удобно, — усердно закивала та.

Жун Цзин покачал головой:

— Не нужно слишком усердствовать. Относись к ней просто как к части обстановки этого двора — прибирай иногда и все. Она приехала учиться грамоте, а не нежиться в роскоши.

Циншан растерянно моргнула и послушно кивнула:

— Да.

Внутри комнаты Юнь Цяньюэ закатила глаза. «Тоже мне, великая честь, — подумала она. — Я и сама понимаю, что стою меньше, чем вещи в его дворе. Обойдусь и без прислуги».

Жун Цзин повернулся к мальчику:

— Цинцюань, прибрал в кабинете, как я велел?

— Да, господин, все сделано в точности по вашему приказу.

— Хорошо, — Жун Цзин кивнул и посмотрел на старика. — Мастер Лао, она очень слаба, у нее упадок ци и крови, к тому же полностью утрачена внутренняя энергия. Прошу вас позаботиться о лечебном питании для нее на это время.

— Не беспокойтесь, наследник. Старый слуга расшибется в лепешку, но поставит на ноги и вас, и госпожу Цяньюэ, — весело отозвался старик.

Троица, переглянувшись с широкими улыбкамина лицах, вновь принялась за работу.

Тем временем Жун Цзин поднял занавеску и вошел в комнату. Юнь Цяньюэ уже вовсю развалилась на его кровати из теплого нефрита, вытянув ноги.

— Ты что это делаешь? Решила вздремнуть? — приподнял бровь он.

— Никогда не лежала на такой роскошной кровати, вот, пробую, — Юнь Цяньюэ чувствовала, как от ложа исходит мягкое тепло. Какое блаженство!

— Хочешь, я подарю ее тебе?

— Подаришь? — она резко села, с подозрением глядя на него.

— Я сплю на ней с семи лет, после того как получил рану. Без нее я бы не протянул эти десять лет. Теперь она мне не так важна. Если нравится — забирай. — Он спокойно сел рядом. Десять лет мучительной болезни в его словах прозвучали как нечто мимолетное, словно дымка.

Юнь Цяньюэ коснулась поверхности кровати. Она вспомнила, что он принял таблетку холодного яда, чтобы подавить действие афродизиака, и с тех пор страдал от непереносимого холода — именно поэтому ему требовался теплый нефрит. Она скривилась:

— Не надо мне. Эта кровать вся пропахла твоим черносердечием. Боюсь, посплю пару ночей и сама такой же стану.

С этими словами она спрыгнула с кровати и лениво уселась за стол.

— Знаешь поговорку: «Кто близок к киновари, тот окрасится в красный, а кто близок к чернилам, тот окрасится в черный»? Тебе теперь придется проводить со мной каждый день. Так что, боюсь, даже если не будешь спать на этой кровати, «побелеть» тебе не удастся, — Жун Цзин многозначительно посмотрел на нее.

— Я буду с тобой только пока учу иероглифы! Уж поверь, у меня хватит воли не заразиться твоим коварством, — она налила себе чаю, сделала глоток и восхитилась: — Это же великолепный Маоцзянь! Не думала, что он у тебя есть. Мой любимый сорт!

— В будущем все может измениться, — в чистых глазах Жун Цзина промелькнула странная тень. Он взглянул на ее довольное лицо. — Маоцзянь?

— А разве нет? — она наклонила голову.

— Это новый сорт, который Мастер Лао недавно нашел на хребте Облачного тумана. Ему понравился вкус, и он собрал его. Названия у него еще не было, — Жун Цзин встретил ее взгляд. — Говорят, его сбор очень труден: нужны только самые нежные почки, которые потом сушат в тени. Особенно хорош тот, что собран на рассвете после дождя. Мастер Лао просил меня дать сорту имя, но я медлил. «Маоцзянь» — «ворсистые пики» — звучит на редкость точно.

«Черт! Выходит, это я только что дала название этому чаю?» — Юнь Цяньюэ на мгновение лишилась дара речи.

Жун Цзин внимательно наблюдал за выражением ее лица. Заметив ее замешательство, он задумчиво посмотрел на свою чашку.

— Где находится хребет Облачного тумана? — спросила она после долгого молчания.

— В горах Юньву, в ста ли (п.п.: 50 км) отсюда. Горы высокие, круглый год окутаны туманом. Там много редких трав, но и диких зверей немало. Одно неверное движение — и сорвешься в пропасть, поэтому людей там почти не бывает.

Юнь Цяньюэ кивнула. Она смотрела на чаинки в чашке: тонкие, изумрудно-зеленые, с густым ароматом и терпким послевкусием. Без сомнения, это был тот самый чай. Ее взгляд затуманился. Она любила этот чай из-за одного человека. В прошлой жизни они оба обожали его и каждый отпуск в сезон сбора сами отправлялись за ним. Потом тот человек не вернулся с задания, и она стала пить чай за двоих, стараясь сохранить память. Она думала, что в этом мире все прошлое отсечено, но вот перед ней Маоцзянь. Видимо, некоторых людей суждено помнить всю жизнь, даже если душа переродилась. Она тихо вздохнула.

Жун Цзин, уловив этот едва слышный вздох, на миг нахмурился, но тут же с улыбкой спросил:

— О ком или о чем ты так печалишься?

«Неужели это так заметно?» — Юнь Цяньюэ мгновенно сбросила наваждение и вернулась к своему обычному развязному тону. Она легла грудью на стол и небрежно бросила:

— Да о чем мне печалиться?

Жун Цзин долго смотрел на нее, но ничего не сказал. Она сделала еще глоток:

— Весенний чай — изумрудно-зеленый, сначала горький, потом сладкий. Летний — терпкий, темный. Осенний собирают после Белой росы (п.п.: 7-9 сентября). Твой чай, судя по всему, собран на стыке весны и лета — в нем есть и горечь, и сладость, и терпкость.

— Госпожа Цяньюэ и впрямь знает толк в чае! Старик собрал его именно месяц назад, — раздался радостный голос мастера Лао из-за окна. Он выглядел так, будто нашел родственную душу. — У меня есть еще несколько сборов, может, госпожа и их признает?

— Мастер Лао? Ну, несите, посмотрим! — весело помахала ему Юнь Цяньюэ. Окно было открыто, и она видела, как старик с волнением смотрел на нее. Она улыбнулась ему.

— Хорошо! — старик быстро спустился вниз.

Жун Цзин не возражал, продолжая молча пить чай, прикрыв глаза длинными ресницами и погрузившись в свои мысли.

Вскоре аптекарь Лао принес несколько изящных коробочек. Юнь Цяньюэ по очереди открыла их, осмотрела и с сожалением покачала головой:

— Этих я не знаю. Только тот первый.

Старик заметно поник. Жун Цзин усмехнулся:

— Неужели ты думал, что она понимает во всем? Если бы она была такой умной, не пришлось бы ее силой заставлять учиться. То, что она узнала один сорт — просто собачья удача [1].

Мастер Лао снова повеселел и, забрав коробки, сказал:

— То, что госпожа узнала хотя бы один — уже великое дело. Обычные девушки в этом совсем не смыслят.

— Жун Цзин! Не будь таким грубым. Ты же благородный джентальмен, как из твоих уст могут вылетать такие слова, как «собачья удача»? — строго заметила она, когда старик ушел. На самом деле она узнала и другие сорта, но предпочла промолчать. Ей просто хотелось увидеть, есть ли здесь те же вещи, что и в ее прежнем мире.

— Ты — наследница великого рода Юнь, благородная барышня, но разве ты не так же груба? — парировал он.

— Да как ты можешь нас сравнивать! — Юнь Цяньюэ принюхалась. — О, как вкусно пахнет... Я чувствую запах тушеной рыбы с гибискусом.

— А запах серебра ты не чувствуешь? — Жун Цзин лукаво посмотрел на нее. — Вчера твой дед прислал мне кругленькую сумму на твое содержание. Я посмотрел — денег много, вот и велел приготовить эту рыбу. Надеюсь, тебе хватит на пару дней. Старый князь сказал: если кончатся — приходить еще. Я пообещал так и сделать.

— Ах ты... — Юнь Цяньюэ от возмущения не нашла слов.

Вошла Циншан с подносом:

— Наследник, обед подан!

Юнь Цяньюэ при виде рыбы тут же забыла о злости. «Пусть старик отдает серебро этому хитрецу, все равно это не мои деньги. Поместье Юнь не мне наследовать, так что пусть сердце болит у Юнь Муханя», — с этой мыслью она с чистой совестью принялась за еду в комрании Жун Цзина.

После обеда Юнь Цяньюэ завалилась на кушетку. Сытость навевала сон. Но не успела она закрыть глаза, как услышала его голос:

— Цинцюань, проводи госпожу Цяньюэ в мой кабинет.

— Нет, я хочу спать! — запротестовала она.

— Хочешь завтра снова есть рубу с гибискусом? Если нет — спи, — Жун Цзин был спокоен.

— Завтра можно и не есть, — буркнула она.

— Под «завтра» я имею в виду «в будущем». Во всем мире только один человек из моих людей умеет так готовить это блюдо. Ты уверена, что хочешь променять его на сон?

Юнь Цяньюэ лежала на мягкой кушетке, разрываемая противоречивыми чувствами. Спустя некоторое время она села и раздраженно сказала:

— Подумаешь, велика важность! Выставил меня какой-то обжорой, будто я без твоей рыбы не проживу.

— Жизнь длинная, — Жун Цзин, глядя на нее с полуулыбкой, мягко и тихо постукивал пальцами по столу. — Подумай о том, как долго длится жизнь. Ничего страшного, если ты не съешь это блюдо завтра или послезавтра, но разве не будет жаль, если у тебя больше никогда не будет возможности попробовать эту тушеную рыбу? — Видя, что она не двигается, он повернулся к выходу: — Цинцюань, можешь идти по своим делам. Госпожа никуда не идет.

— Кто сказал, что не иду? — Юнь Цяньюэ вскочила и направилась к двери, а затем, пройдя пару шагов, обернулась и посмотрела на Жун Цзина. — Разве не ты должен меня учить? Почему я иду одна?

— Сначала иди ты, а мне нужно зайти в кабинет к дедушке.

Она вышла, и Цинцюань с поклоном повел ее к кабинету. Жун Цзин смотрел в окно, как она, пошаркивая, плетется за мальчиком. Он улыбнулся, а затем его взгляд упал на чашку с недопитым ею чаем. Долгое время он смотрел на нее, и лицо его было непроницаемым.

[1] Собачья удача (狗屎运, gǒu shǐ yùn) — китайская идиома, означающая невероятное, случайное везение.