Люди потеряли свой облик. Звери заняли деревню: змеями просочились меж разрушенных домов, рогами разбили щиты и погнули сабли, острыми когтями выпотрошили сородичей.

Горячий песок впитал в себя кровь, нетронутые сражением растения гнулись к отравленной земле. И вместе сними гнулся Готие Кольбер, в тревоге пишущий неровными буквами послание: «Дорогие родители, Дорогая Бланш, я на подступах к Батум, тут спокойно, боя нет. И все—таки если не вернусь я из—за внезапной чахотки или сердца, не забудьте продать мои бумаги и сшейте Бланш шляпку…». Его брови дрожали, глаза не видели, и только твердые руки выводили новые и новые прописные буквы.

Растерянная медсестра, еще совсем девочка, стирала с рук кровь о белый фартук, сильно выделявшийся на фоне общей желтизны. Она смотрела неживыми глазами на раненых, пока солдаты приносили все больше тел, похожих на трупы. Мертвецы хрипели, задыхались в собственной крови.

Готие не вздрогнул, когда около него положили такого же мертвеца, лишь сильнее вжался вы пыльную стену, выводя широкие буквы. Белые невидящие глаза солдата впились в яркую фиолетовую ленту на груди Кольбера. Корявая рука потянулась к ней и, ухватившись, резко дернула. Время замедлилось. Взрыв тянулся три секунды. Готие опустил взгляд на свою ленту, по которой быстро стекала алая кровь.

Кольбер резко поднял голову. Длинная зала расплывалась перед глазами. Монотонные разговоры министров все еще отдавали военными лозунгами. Фиолетовая лента, лежащая на плече, зацепилась за пуговицу от брюк и сильно натянулась.

Сон еще был свеж в памяти, поэтому резкое обращение хана прозвучало громче обычного:

— Готие-Артюр, я по—вашему смешон или скучен?

Молодой правитель, совсем еще мальчишка, сидел на широкой кушетке с балдахином, поджав под себя ноги. На солнце блестел его разноцветный кафтан: золотые ткани, привезенные из Венеции, сочетались с зелеными Индийскими. А вот белый большой тюрбан немного съехал на правую сторону, показав темные волосы правителя.

Послы и министры опустили головы ниже.

— Совсем нет, — смело ответил Готие, тут же встретив удивленный взгляд государя. — Но вам не кажется, что бессмысленно обсуждать наступление на Батум в такую жару?

— Иногда у меня в голове возникает вопрос: как вас вообще назначили министром? — Султан Исмаил наклонился вперед, подставив руку под подбородок. — Вы уже полмесяца в Мересе, и единственное, что оберегает вас от казни — ваше забавное лицо.

Он сказал это, чтобы оскорбить, но завтра, через неделю и каждый последующий день продолжал звать Готие Кольбера к себе под разными предлогами. Порой ходил по комнате, разглядывал книги в одном углу, а когда доходил до другого — передвигал яркие флажки на карте, будто игрался ими. Не понимал, зачем он здесь и есть ли в этом смысл.

Готие часто видел в его лице незнакомую печаль, скрывавшуюся за серьезным, каменным взглядом юных глаз. В один такой день Исмаил пил крепкое вино и некрасиво хмурил тонкие брови:

— Вот, как мой друг, если бы вы им были, конечно, честно ответьте: чем мне помочь Арифе Султан? Моя сестра страдает, на нее напала тоска, она в плохом настроении и делает плохо всем, кто находится подле нее.

— Но ведь под этим скрывается причина, — Кольбер поправил медаль, поправил погоны и снова взглянул на султана. Ноги болели и подкашивались, и пусть кресло стояло совсем недалеко, оставалось только мечтать о его мягкости.

— Дурак вы, Готие.

— Я здесь не чтобы решать ваши сердечные вопросы. Донимаете меня, посылаете по работам, как осла. Выпишите мне отпуск!

Исмаил изогнул губы, дернул головой, будто по его тело прошелся электрический разряд. Встал со своего места и тяжелыми, но короткими ногами пошел до стола. И вправду начал выписывать для Готие грамоту. Писал размашисто, а печать поставил два раза, ударив по столу так, что вверх подлетели новые перья.

— Не споткнитесь по пути в кабак, — и бросил грамоту ему под ноги.

Но Кольбер опустился вниз спокойно, не потеряв достоинства, и с недовольством процитировал: «На три дня…».

Дорога до своих покоев была мрачна. Готие не смотрел на людей и ждал момента, когда он зайдет в свою комнату и бросит эту ненужную грамоту к остальным таким же. И каждая на три дня, и на каждой по две четкие печати.

Луна над Мересом в ту ночь была особенно ярка. Готие засмотрелся на нее и решил для себя, что это конец. Все, что было до — фундамент. Дальше только стены, и стены эти будут капитальными, но черными и холодными. И окон в них, конечно, не будет. Одна только форточка под потолком. Он, к слову, обвалится.

— Да, именно так! — воскликнул Готие и подпрыгнул на месте.

— По дурости прыгаете или, так, тренируетесь? — звонкий голос у стены.

Кольбер даже не заметил ее: темненькую, с вьющимися собранными волосами, в золотых, но тусклых одеждах — Арифе Султан. Стояла она всегда ровно, насильно выгибая спину, чтобы казаться выше, а смотрела грозно, представляя человека сначала в петле, а потом на плахе.

Готие успокоился, глубоко поклонился:

— Я что, опять зашел в женскую часть дворца? — шепотом спросил он, перебирая грамоту в руках.

— Нет, беда вас миновала, — говорила Арифе всегда приглушенно — ее лицо скрывала темная, а иногда узорная ткань. Одни только глаза выделялись, но до того ядовитые, что узреть ее насмешливую улыбку и не хотелось. — Смотрю, вы веселы и у вас грамота, — она указала тонким пальцем на сверток.

— Да, снова на три дня. Это у вас какое-то священное число, я не понимаю? Нет, жить так нельзя, точно нельзя! — он вновь вытянулся, взъерошил колкие волосы и оттянул усы. — Что делается в эти три дня! В сущности — ничего. Успеваешь только выехать из дворца, пройдя двухчасовой осмотр, забраться в какой-нибудь кабак, оставив там половину зарплаты, а потом слоняться по городу неприкаянным мучеником.

— А что, мужчинам еще что—то нужно? Если сходите с ума по выходным, то не берите их, — она продолжала разговор, не сводя с Готие злых глаз.

А он ей улыбался глупой улыбкой и слишком часто размахивал руками:

— Скажите, а где шьются наряды? Для девушек?

Арифе облокотилась о стену:

— Станете развлекать султана плясками в женском? Он уже достаточно в вас разочарован.

— Нет! Все для Бланш, — он развел руками. — В страну давно не ввозят хорошей ткани. Должна же быть польза с того, что я здесь.

— Как наивно вы рассказываете свои хитрые планы. Бедная, бедная Бланш… Я пришлю вам хороший отрез к выходным.

Выходные вправду пришли. И ткань она прислала просто чудесную. Бланш очень благодарила за нее в письме. Но Готие не порадовали ровные строки ее милого послания, пахнущего домом — ее цветочными духами. Когда Бланш была младше, разбила целый флакон возле его комнаты. А он ругался: «Как мне спать, когда вокруг резкий запах роз??». Сейчас бы Кольбер все отдал, чтобы вновь очутиться там. Наверное, стоял бы вечность, вдыхая родной аромат.

Сейчас же довольствовался кислым запахом кабака. Он находился в центре города, в подвале одного невысокого дома, и собрал в себе все иностранное отрепье: музыкантов, запертых в Мересе из—за войны, некоторых важных министров, скинувших мундиры в кучу возле пустых бутылок, простых работяг, так и не нашедших счастья с местными.

Высокий старик, худой, даже тощий, протирал бокалы возле барной стойки.

Готие ничего не сказал, но получил свою рюмку и нарезанное яблоко.

— Вы здесь снова на три дня? — поинтересовался старик.

— И не часом больше, друг, — Готие резко выпил и потянулся за яблоком, как в стороне заиграла знакомая веселая мелодия. Звуки резко возрастали и также быстро снижались, скакали, перегоняли друг друга. Слушатели тут же захлопали в ладоши, выбежали в центр, танцуя кто с кем подобие польки.

В центре, под руку с пышной дамой, кружился юркий невысокий человек. При каждом его прыжке темные кудри смешно подлетали вверх, в карманах тряслась мелочь. Он ловко перебирал ногами и громко вскрикивал вместе с толпой. Завели песню про море и серен. Особенно громкими были моряки—иностранцы, пьяно протягивающие каждую фразу про чудовище.

«Тепло на сердце нальет,

Улыбка его не ускользнет,

Ловит моряка чарами темных вод,

Будто ребенка несмышлёного за собой зовет»

Громко стучали каблуками, свечи в абажурах тряслись и мигали красным, Готие  сам поддался порыву: начал хлопать в ладоши и пританцовывать. Танцор из середины высоко подпрыгивал на каждом повороте, а когда музыка резко перешла в новую песню, закрутил партнершу и избавился от нее, скрывшись в толпе.

— Откуда вы? — оживился Кольбер, глаза у него загорелись, как у ребенка.

Незнакомцу это льстило. Он расправил плечи и сел рядом, довольно улыбнувшись:

—  Я из Кочевых. Остановились под Мересом, — он хлопнул левой ладонью по стойке. — Наливай, хозяин! — разнесся его голос. — А так заметно, что не местный? — он сложил руки на барной стойке. Кольбер заметил — правой кисти у мужчины не было. Ткань рубашки стекала по стойке, пока незнакомец продолжал барабанить пальцами левой руки.

— Не думал вас оскорбить! — Кольбер неловко поправил вьющиеся от влаги волосы. — Правда, я сначала посчитал, что вы с запада, — он засмеялся. — А спокойно у границ?

— О, я бы не сказал, что очень. Но не настолько, чтобы мы бежали. Даже к войне привыкаешь, — вдруг он протянул левую руку. — Альва Ветур!

— Готие Кольбер, — он пожал его руку с нескрываемым удивлением.

Альва, невысокий мужчина средних лет, ужасно интересовал. Было в нем нечто странное, двойственное. И в добавок — отсутствие руки!

— Простите за внезапный вопрос, а что же с вашей ладонью? — выдал Кольбер.

— О, вот это история! — Альва всплеснул руками. — Мы были у берега одной большой реки, она извивается по песку, как гадюка, — он в воздухе рисовал картину левой и отростком. Перебирал пальцами — листва. Вытягивал руку — сильная волна. — Там возле нее водятся вараны, но они не едят людей. Мы плыли по реке, а вокруг одни камни. И я, как капитан, бил веслами по сторонам. Нельзя было разбиться — на борту золото.

— Чье золото? — тихо переспросил Кольбер.

— Одного моего знакомого. Не подумайте, что он не честный гражданин. Это золото вполне законно досталось ему после долгого суда! Так вот, в один момент лодку захлестнула волна, и она с размаху ударилась о берег! — он стукнул бокал о бокал и передал один Готие. Он тут же выпил. — Но это мало, с таким я уже ни раз справлялся. Из неоткуда появился крокодил…

— Так что с вашей…рукой? — Готие морщился и не мог открыть глаза полностью. Все вокруг кружилось.

— Отрубили за кражу, — Альва мигнул глазами.

Готие сощурился. А к чему тогда был весь рассказ?  И все—таки Ветур ему понравился. Он даже взял с него честное слово вернуться сюда завтра.

Но на завтра у Султана были свои планы.

За городом гремели пушки, перевозили орудия, катили установки, перепахивая дороги Мереса. Жители не задерживали взгляды на военных — силен был страх, но больше  — горечь.

Матери невидящими глазами смотрели на уходящих сыновей.

Никаких рыданий — перед ней покойник. Перед ней солдат, грозный, сильный… с глазами пятилетнего мальчика, который однажды сильно обжегся о медный чайник. И его долго, долго успокаивали, обещая финики, целовали в лоб, гладили по кудрявым волосам…

Столица затихла в общем ужасе. Фабрики дымили особенным черным дымом, громче читались молитвы, сильно кричали птицы, привыкшие щебетать под окнами низких постаревших домов.

Готие вбежал вверх по лестнице на путаных ногах, но ему преградили путь — султан занят. Будто ударили по голове — занят. Какое дикое слово.

Внутри горела тревога. Неужели он просто так созывал совет, потешаться над чиновниками?? Ведь все твердили ему о прекращении огня!

Стало до того душно, что Кольбер высунулся в окно. Но снизу на него взирали злые глаза Арифе Султан, в эту минуту показавшиеся ему скорбными и даже красивыми.

— Вы тоже думаете, что это неправильно? — спросила она, подняв голову. Ветер развевал темные одежды, длинный платок, доходящий до локтей. — Разве у брата был выбор? Море стоит дорогого…

— Наверное, был, — Готие поджал губы, как ребенок. — Мне трудно трезво судить, я только из города.

— Там паника? — Арифе присмирела, ее взгляд дрогнул.

— Тишина.

Арифе Султан резко обернулась и громко вопросила:

— Но выбора ведь не было?! Ведь если мы сейчас проиграем, Батум займут башню! Им откроется чудесный вид на наш Мерес!

— Просто не стоило изначально ввязываться в безвыигрышную войну, — Готие потянул себя за волосы и зажмурился от боли.

А когда открыл глаза, Арифе Султан уже не было.

Война между Мересом и Батум длилась всего несколько месяцев, но ее уже назвали одной из самых кровавых за всю историю Мереса. Множество дорог было отрезано от страны, люди застряли в столице и у границ. Альянс, организованный Султаном и Королем, которому служил Готие Кольбер, не справлялся с диким нравом армии Батума. А рассказы о их зверствах передавались из уст в уста…

Султан наконец принял чиновников. В этот раз мальчишка выглядел огорченным и подавленным. Сидел, положив голову на руку, и слушал осторожные предложения по поводу обороны башни.

Чиновники утирали пот платками и иногда запинались — боялись сказать лишнее слово юному султану, готовому взорваться злостью в любой момент. Город укрыло темное покрывало: ночь, черные тучи от заводов, и маленькая луна, с трудом проглядывающая сквозь смог.

Тяжелая дверь хлопнула. В комнату ворвался человек в оборванной форме! Его измученное лицо было бледным и иссохшим. Он сделал несколько трудных шагов до длинного стола, ударил донесением по дереву, и тут же рухнул замертво.

Готие ринулся к посланнику в надежде ему помочь, но пульс уже не прощупывался.

— Не занимайтесь глупостями, — прервал его Султан и вытянул руку вперед. — Передайте письмо.

Лицо Исмаила пугало. В нем горела такая сильная злоба на весь мир, что любой, поймавший взгляд, обжигался.

Кольбер осторожно обошел труп, взял послание и такими же осторожными шагами направился вдоль всех присутствующих министров.

Султан развернул грязное послание, мрачное лицо вмиг посветлело:

— Первое нападение отбили. И погибших всего половина. А вы развели здесь плач! Наступлению быть.

Готие был взбешен, но бессилен. Он плюнул на произошедшее — к черту их всех! К черту Батум, к черту султана! Грамота о выходном была еще действительна, и Готие вновь направился в знакомый бар.

В нем уже не пели. Людей, кажется, стало больше. Столы были забиты. Но тишина прерывалась лишь стуков кружек о столы. Пили много — официантки доливали, уже не спрашивая. На лица людей опустилась такая тревога, что взволнованный Кольбер показался некоторым радостным.

— Наш договор был не так важен, чтобы вы отвлекались от войны, — знакомый однорукий кочевник загадочно улыбнулся.

— У меня законные выходные! — Готие облокотился о барную стойку, другого места ему не досталось.

Альва Ветур цокнул и помотал головой:

— Злитесь из—за внезапного вызова?

Кольбер взволнованно стучал носком сапога по полу:

— Конечно нет! Вы сами не знаете, что меня злит? Безучастность! Невозможная безучастность! — шипел он.

Альва достал из кармана смятые деньги, оставил их на стойке, хлопнув ладонью:

— Есть табак? — спросил у Готие.

— Не курю, — развел руками и направился вслед за Альвой.

На улице было прохладно. Ветур поднял голову вверх, наслаждаясь ветром, и тихо спросил:

— Не понимаете Султана? — Ветур нашел окурок и попробовал закурить.

— Совсем не понимаю, — хмурился Кольбер. — Он же знает, что проиграет! Но идет вперед, как упертый баран! — Готие пнул камень. Тот отлетел в стену и напугал кошку.

— Вы знакомы с Арифе Султан? — вдруг спросил Альва.

Готие пожал плечами:

— Недостаточно хорошо.

— В этом я сомневаюсь, — на лице Ветура заиграла улыбка. Он прищурил темные глаза, как в прошлый раз за рассказом про бурную реку. — Не находите, что она излишне похожа на брата?

— По-моему, так и должно быть.

Альва цокнул и бросил на пол окурок:

— Заставьте ее снять тряпку с лица, и поймете, о чем я говорю, — он раздавил затухающий табак.