— Хе, — расплываясь в улыбке, удивляется Илали.

Рассматривая драгоценный камень, она прикрывает то один серебристый глаз, то другой. Её морда, с выглядывающими из-под верхней губы клыками, почти касается необработанного камушка. Она вдыхает запах вещицы своим большим, идеально треугольным носом. Это яро-синий сапфир, имеющий форму антика, то бишь квадрата с закруглёнными углами и пологовыпуклыми сторонами. Правда, один из его краёв сточился и теперь он выпадывает из каркаса. Однако к переогранке ещё не приступали, чем и вызвали у Илали негодование.

— Вы тут на глаз ценность вещичек определяете, что ли? — Поднося кристалл к спинке носа, и даже ближе к глазам, она прищуривается, — или надеетесь, что не нарвётесь на знатоков?  Вы же понимаете, какие вы ублю... — Опуская руку к столу, Илали наклоняется вперёд.

Мужчина вырывает драгоценность из цепких рук девицы.

— Но-но! Абсурд! Мы отвечаем за наше качество! — Держа камень между ладонями, он вскидывает подбородок кверху, — да и... Это чужой "шедевр". Мы только реставрируем его по заказу.

Мужчина кладёт сей шедевр обратно на стойку, в стеклянный ящичек

—  А отменить заказ можно? — Сергала подбирается к отобранному камню.

— Без слова заказчика - мои руки связаны.

— А деньги развяжут их? — В серебристых глазах вспыхнуло синее пламя сапфира.

Илали уже привязалась к сапфиру и он тоже тянулся к ней. Они оба поняли, что созданы друг для друга... И что уйдут отсюда вместе.

—  Даю на пятнадцать монет больше, чем заказчик, — взгляд девушки тотчас вгрызся в глаза мужчины.

— Не нужно. Заказы не продаются, — в огненно-рыжих зенках этого человека зажглась искра. Рукой он всё ещё придерживал стеклянную шкатулочку.

Это было похоже на вызов, который Илали приняла без особого сопротивления и установления правил.

— На двадцать семь... — Серебряные очи сергалы помутнели, одаривая собеседника холодом.

— Говорю же, — он прикрыл глаза, будто это был знак, что искорка потухла.

— В... Два раза больше..? — Опустив волчье ухо, прошипела Илали.

— Идёт, — хлопнув стеклянной крышечкой по ящичку с сапфиром, он протянул его собеседнице, — сорок восемь золотых, пятьдесят серебряных, шесть бронзовых и два ме-дя-ка-а-а.

Эту цену он, казалось, не из воздуха сыскал, а её точность заставляла задуматься. Или, видно, сама судьба шепнула её ему... Илали выложила на стойку золотые монеты, затем серебряные. Благо, всё совпало. С бронзой тоже. А медяков было три...

— Забирайте лишние заботы себе, — отодвинув крайнюю монетку в сторону Илали, мужчина стал собирать остальные две.

— Нет. Это вам. Одним больше, другим меньше. Разве это так важно?

—  Гм... Раз вы настаиваете... —  Неуверенно прошептал мастер и взял третий медяк.

"Верно. А-то, эта монетка, как обычно случается, могла выйти мне боком. Ведь из-за таких вот мелочей случаются такие большие проигрыши..." Мужчина посчитал, что раз уж дают, то лучше взять. Хоть и мелочь, но эффект бабочки никто ещё не оспорил.

— Приятно иметь с вами дело, сударыня, — он сгрёб все монеты к себе в передний карман фартука.

— Иметь дело всегда приятно, Милсдарь... — Илали развернулась к мужчине спиной и, дернув хвостом влево, задев им стекло стойки с готовыми "шедеврами", вышла из лавки. Она направилась к мосту, пролегающему чрез не очень глубокую речушку и соединяющему районы города.

Сергала понимала, что её якобы последние денежки ушли на побитый жизнью сапфир; она понимала, что и тот ювелирных дел мастер знал о том, какая сумма хранится в её кошельке. Илали знала, сколько стоила переогранка сия шедевра, ведь являлась зачинщиком всей этой аферы...

— Этот ублюдок... Он думал, что знает, что я не знаю, что он знает о том, что знаю я, — девушка вынула сточившийся сапфир из стекла, — А ведь я-то... Знала, что он знает о моём положении. Вот только... — Илали кинула стеклянный ящичек в траву, около выхода огромной трубы, тянущейся по всей канаве и, собственно, создающей её, — У меня больше глаз и ушей, чем у него.

Коробочку из стекла схватила тёмная-тёмная рука и затянула во тьму трубы... Раздался хруст и треск. Отчетливые звуки лопнувшего и разлетевшегося на кусочки стекла доносились от туда, звучали эхом, забирались в уши, не переставая звучать и там... Это были крики прочного и укрепленного стекла, ломаемого руками... Или чем-то, похожим на руки.

— Ке-ке-ке-ке... Я знаю!.. Я вижу! Вижу! Сквозь прозрачное тело песка, — придушенный и, будто, неживой глас звучал в унисон с треском стекла, — я вижу, как плохо тебе, человек... Я знаю, что ты знаешь о том, что знать... Нельзя. Нельзя это знать! Нельзя! Нельзя! Эхе... Экхе... Ке-ке-ке. — А затем дикий, свирепый... безликий смех стал доноситься из труб, составляющих канаву... Этот смех сопровождался ветром до самого своего конца и звенел, растекаясь по цилиндрической поверхности, как вода. И эхо долго ещё разносило его по всей водопроводной системе.