— Ну! Чего ты пялишься на меня своими дурацкими щенячьими глазами? — орал он на Дур’шлага, стараясь влепить ему пощёчину, но рука как-то не поднималась, словно ватная.

Юноша все сидел рядом с ним, и его грустное, вспухшее от слез как будто лицо расплывалось, словно Стах — древний старик, начинал забывать, как он выглядит.

Он только отвернулся, и оказался уже в Свитьоде с маленькими руками и ногами — ребёнок, и чувствовал веселье внутри, как будто ветер осенний шелестит где-то в животе.

Встал с пыльной дороги, отряхнулся от щенка гарна, который ему в штанину вцепился, и побежал за Дур’шлагом, норовя схватить его за короткие чёрные волосы. А он все визжал, совсем маленький, как будто недавно только ползал и собирал грязь всякую в рот, да камни вылизывал.

Спрятался где-то мелкий, он остановился, огляделся хорошенько. За кустом, в траве, у дома. Нигде не было, Стах притих.

Облокотился о дом, стараясь не хихикать.

Выскочил резко на пристань, зная, что прячется Дур’шлаг в лодке, и услышал визг, увидел россыпь брызг, искрящихся на солнце.

— Доставай меня! — залепетал орчонок, бездумно махая руками, поднимая тем самым вокруг себя ещё больше брызг.

— Ты рот-то закрой, дурак! — Стах прыгнул в лодку, кинул сеть рыбацкую Дур’шлагу и потянул его на себя.

Улыбался, весь мокрый, дрожал, и глаза его карие — большущие, со слипшимися черными ресницами — блестели от радости, а не от воды. Стах снял с себя рубаху, одел орчонка в сухое и глянул на сеть:

— Мы её порвали, похоже, — и расхохотался. — Если бы ты умел плавать только.

— А я научусь! И на лодке тоже буду плавать, — крикнул Дур’шлаг и толкнул его в плечо.

— Посмотрим-посмотрим, — улыбнулся Стах и потянул швартовы на себя. Когда лодка стукнулась о пристань, он залез на неё и потянул Дур’шлага за собой.

— Заболеешь ещё, брат, пойдём домой, — Стах взял друга за руку, и тот начал вырываться.

— Я не хочу домой, давай ещё побегаем! Еще светло на улице, зачем ты меня тащишь домой?

— Если ты заболеешь, мы не сможем дальше гулять, — сказал орк с важным видом и зашагал вперёд.

Дур’шлаг задумался ненадолго, коротко кивнул и побежал вперёд, собирая всю пыль на дороге. Дома набили пузо ненавистным супом, переодели Дур’шлага и уснули, заморенные летней жарой, на крыльце, и Стах был уверен почему-то, что следующий день для него будет таким же солнечным и так же ласково ему будут улыбаться Дур’шлаг и мама с папой, и небо цвета бирюзы.

Орк открыл глаза в уже прохладной воде. В дверь, кажется, стучалась Ангора, и Стах не знал совсем, что ему чувствовать, так что вылез, надел кафтан на мокрое тело и спрятался под шкуры в спальне.

Глаз не смыкал всю ночь.

***

Она к Самсону не приходила, хоть и было ей больно от мысли, что есть ещё кто-то одинокий на свете. Зато шаманы не одиноки. Душу они свою Судьбе продали и не чувствуют больше ничего, ведь нутро пустое, и судьбы у них нет. Шаманы говорят с духами, всегда лицом повёрнуты к прошлому, что теперь в них живёт и говорит через них своим чистым глухим голосом.

У них слабое тело, и спят они плохо, ничто не тревожит их серый разум, и именно это беспристрастие холодное, как лёд, дарует помощь разгоряченному орку, что приходит, иногда приползает, молит, кричит или просит тихим голосом освобождения. И Ула хотела бы помогать таким, как она, или тем, кто её покинул. Но разница от чувств её, если причастие отнимет у неё все то, что она так хотела подарить страждущему?

Ула схватилась за голову. Не было во всем этом смысла, как стучание о стенку — её мысли о помощи, она не хотела уродовать себя татуировками, не хотела лишаться того, что делало её живой, она не хотела мертвых впадин глаз и жутких голосов в голове по ночам. Она не хотела быть призраком в волчьей шкуре, она хотела быть солнцем, она хотела быть тёплым мёдом.

— Кто тебя будет учить? — спросил её как-то отец, и Ула сразу замолкла, никто учить её не будет, и не сможет она трав смешать правильно, а значит и толку от неё мало.

— Можно поучиться у шаманов из других деревень. Дур’шлаг мне рассказывал, что они есть. Я вернусь сюда с нужными знаниями, совсем другая…

— А ты точно хочешь? — Ула видела по его лицу, что он не хотел отпускать своего ребёнка к каким-то там шаманам.

— Конечно хочу, — отвечала Ула, и орк улыбался, глядя на неё странно, как будто гордился усердием дочери.

Она должна была бы радоваться, но смотрела только грустно так, раздумывая, точно ли смеет заделать дыру в груди?

Скоро совсем окажется в доме костяном и будет только и делать что копаться пестиком в ступке с утра до вечера.

А Самсон услышал как-то, что отправят девочку в незнакомое место, так и задумался, зачем она себя обрекает на поганую старость? Все знали, что стареют шаманы быстрее, чем самый больной на свете орк, и понял внезапно, что все, что могло только хоть как-то ему напомнить о сыне, уплывает он него, ветром уносится, скрывается за еловыми ветвями.

Может и сам он себе о нем напоминает. Не стоит тогда ли? Орк глянул краем глаза на верёвку, брошенную под скамью. Будь он проклят, если посмотрит на неё хоть один раз.

Пусть смотрит беспомощно, как земля у него под ногами проваливается, пусть землю жуёт и пьёт солёную воду, как тот, кто живёт сейчас в лесу, и шерстью обрастает, как дикий зверь.

***

Лагерь пахнёт порохом.

Не лесом пахнет лес, а потом. Он не видел Ангору, не видел Тайга, видел только всяких, кто его пришёл учить стрелять. Снайпером будешь, говорили, он сопротивлялся, и от мысли о том, что будет он где-то далеко шастать с диверсионной группой, пока будет на поле резня, его бросало в дрожь. И зачем он нужен тогда? И что он докажет этим бугаям?

Но стрелять нравилось. Он пыхтел обычно, чуть ни не булькал, как кипяток в котле, и его дёргали постоянно, чтоб не бухтел, а то косо стреляет, и Стах цокал иногда, рычал на них, и только потому его терпели там, что стрелял все равно метко. Так бы отлупили давно.

Ползал, как дурак, в грязи, в халате из травы, спал в обнимку с мушкетом, привык уже к искрам и к дыму, глаза только болели. Дисциплина ему легко далась, как ни странно, ему было радостно стоять с кем-то рядом, как будто он не один. Возвращался вечером в палатку, ложился к Ангоре под бок и разговаривал с ней долго полушёпотом, смотря на длинные синие тени, плывущие по ткани палатки.

Волновался за неё, что стала маркитанткой, мало ли, чего удумают. Он скрипел зубами, когда об этом думал, и Ангора его толкала в плечо, Стах её обнимал крепко и засыпал. Ничего ему не снилось уже целую луну.

Зато с Дур’шлагом сон помнил хорошо и сидел иногда где-то в отдалении у холодной реки, смотрел на плывущее отражение и вспоминал все. Дул ему ветер холодный в лицо, и он зябнул, укутываясь получше в кафтан. Зря так, может. Может, зря.

Может даже не побил бы, если бы пришёл. Но не пришёл, так что побьет.

Сложил бы голову, если бы надо было. Но не надо.

За Ангору сложит, значит, но она и сама за себя постоять может, а Дур’шлаг? Ну и ладно, все равно отдаст ей все последнее, что останется, потому что некому больше.

— Как думаешь, много ли нас помрет в первых битвах? — спрашивал Стах, распечатывая свой паёк.

— Кто не помрет в первой, не помрет и во второй, — отвечала Ангора и садилась рядом.

Где-то далеко громыхали выстрелы, гарны рычали надрывно, и пробивались иногда через этот шум голоса командиров, заглушаемые если не балаганом тренировок, так шумом вала леса. Он сам даже пни корчевал иногда, и это было гораздо хуже, чем жать рожь или ухаживать за зверьем.

Но пни он корчевал недолго, скоро это дело свернули и саперы принялись рыть траншеи, орк наблюдал за ними изредка, понимая, что враг, наверное, тоже на месте не сидит, и кусал губы. Как будто вот тут все и решится, в месте, где он провёл столько времени. Ну и ладно.

Стах видел, как дорыли окопы под мелким дождиком, видел, как укрепили уже в солнечный день, и понял, что все. Что нет у него больше времени, что все, что он хотел сделать, уже стало неважным, и только вес доработанного мушкета мог удержать его на земле.

Пора.

Стах не видел, как укрепляют артиллерию, но слышал больше и чувствовал, как внутри все переворачивается и встаёт на дыбы при глухом хлопке, пока он стрелял из траншеи, вляпываясь в глину коленями. Он не видел даже, попадал ли в кого-то, и воздух вокруг заволакивало дымом на пару секунд, пока он пытался присмотреться к силуэтам эльфов, к лошадям, встающим на дыбы.

Он не слышал криков, стонов или мольбы о пощаде, только щелчки мушкета и глухие хлопки. А зря он не слушал. Зря не слушал, как сзади орет командир идти вперёд при поддержке кавалерии. Впрочем, его все равно схватили и утащили вперёд. Пока бежал за группой, стараясь не обращать внимания на мелькающие трупы, на запах крови и пороха, увидел, что орки быстро укрепились на позициях, продолжая быть более мобильными, чем эльфы.

Однако по словам командира, артиллерия у эльфов была лучше, и сам Стах видел, что гораздо больше жизней отнимают именно их выстрелы, а в будущем отнимут ещё больше, судя по тому, сколько ещё живых. Живых ведь! Орков валяется. Разодранных. Порванных, как игрушки: без руки или ноги. Пораненный осколками. Успевший захлебнуться кровью. Затоптанный собственным волком.

Слева орали. Плакали, пускали слюни, он не слышал уже никаких звуков в этом балагане из грома и криков! Все смешалось, замельтешили морды тех, кого он хоть глазком видел и кто для него заново становился братом. Большой — маленький, высокий — низкий, с кем он успел подраться и от кого сам получил в морду, как далеко они теперь, как будто он никогда больше до них не дотянется, как будто этот серый едкий дым навсегда его поглотил для всех.

Он понял, что что-то не так, что левый фланг прорвали, почувствовал нутром, не думал головой, только понял, что жалеет, что не там сейчас, не помогает отбиться, а бежит куда-то, как трус!

— Почему мы здесь?! — заорал Стах, глядя на то, как эльфийская кавалерия спешно удаляется с левого фланга и элитная гвардия во главе с Тайгом яростно сминает их, топчет, протыкает, дробит и режет, и гарны, натравленные, вцепляются во всадников, валят на землю, вгрызаются в шею или в лицо и слышно только, как визжат в животном ужасе перед разинутой страшной зубастой пастью.

Следом шла пехота, и Стах видел, как столкнулись лоб в лоб эльфы с орками, как пытались прорвать их боевой строй, но орков опять отбрасывали назад, начинали яростно теснить, и Стах почувствовал переломный момент, что следует только поднажать, собрать все то, что осталось, последние силы из уставших ног и плеч, и они смогут пробиться. Однако наступление пехоты продолжало захлебываться, и Стах уже ничего не мог и понимал, что за пехотой ничего нет, что вся кавалерия ушла вперёд и он уходит вслед за ней, не видит только Тайга.

Оркам становилось все сложнее держать строй, топтались на трупах, пока не увидели, как сыпется эльфийская пехота с тыла. Тайг! Теперь пехота разделилась, и эльфам было некуда отступать. Орки закричали обрадованно, кинулись с новыми силами, думая, наверное, про то, что смерть тех, кто был рядом с ними, не будет напрасной.

Эльфов смяли, затыкали ожесточённо, зарезали, как скотину, в безумной лихорадке орки готовы были вгрызаться в шею, как звери, и пить кровь тех, кто обратил в рабство, решил, какая Судьба должна быть у них.

Вот оно! Застонал Стах в радости, щекочущей лёгкие. Вот же оно! Он откашливал пыль, чувствовал, как мышцы жжёт огнём. Вот то, что он искал, и нет больше никаких границ, он будет бить штыком, он будет резать, он будет душить руками, будет рычать, топтать, будет кусать, ведь разве не для этого орку нужны клыки?!

Стах кинулся вперёд с остальными, эльфы слишком отвлеклись на пехоту орков, и стрелки с лёгкой пехотой под прикрытием кавалерии ушли вперёд. Да, рискованно! И Стах готов был отдать все за этот риск, за эту жажду крови, стучащую в висках, все, что есть, каждую частичку своего тела он был готов отдать!

Орк чувствовал, орк слышал, как сзади пехота орков уходит вперёд без прикрытия, чувствуя то же самое, что и он.

Солдат — не просто воин, но носитель беспощадной народной идеи. Он бы выцарапал себе на руках, на лбу, на глазах, лишь бы никогда не забыть, что он орк.

По пятам за Тайгом двигались орки, и здесь Стах чувствовал, как напрягается все тело, будто волдырь, готовый лопнуть. Он так близко, что уже в глазах рябило, но в цель попадёт, он был готов поклясться, что чувствует каждого эльфа, проткнутого, затоптанного, истерзанного, подкрадывающегося.

Оркам позади остаётся добить пехоту, ловить убегающих и убивать, убивать, убивать. До последней капли крови выжигать клеймо у себя на лбу, стирать его чужими слезами, кожу сдирать, если надо. Они победят, победят не эльфов, а рабство.

Пусть же почувствуют волю! Пусть почувствуют, как мощные волны перемалывают им кости в труху, как огонь плавит кожу, как стачивают ветра их хваленую артиллерию, как плачут, как воют, как стонут, как извиваются в крепких руках те, кого не берут в плен!

Вот и все, они пробились глубоко к врагу, он и ещё полтысячи таких же, как и он, одинаковых, яростных и сильных, таких, какими орки всегда и были.

Остатки эльфийской армии боролись до самого конца.

И Стаху было не стыдно всаживать им пули в лоб, ему было не стыдно дырявить им грудь, он чувствовал, что должен это сделать, что должен подарить им смерть, ведь иначе никак. Ему было не стыдно добивать эльфа, который всю свою волю потратил на борьбу за жизнь своего главнокомандующего, и Стах кивнул ему коротко перед тем, как проткнуть горло.

Вот такие и должны были быть их враги — гордые и сильные, такие же, как они сами.

Это честь — холодная и белая, как зимнее солнце.

Это конец — главнокомандующий эльфийской армии погиб с мечом в руке, и где-то вдалеке догорали последние очаги сражений, и эльфы продолжали драться, не зная, что все для них кончено.

И Стах устал. Устали пальцы, зубы устали распаковывать патрон, ног он не чувствовал от долгого бега, и сальные волосы с пылью липли к лицу, и кровь — своя и чужая — разъедала кожу, впитывала всю грязь сражения.

И ничего не осталось от светлого утра, только небо, заволоченное дымом, только вечерний шелест ветра и крики тех, кому не суждено спастись.

Пахло потом и скорбью, пахло войной, и орк устал идти назад. Устал быть.

Бродить устал через трупы, побираться, как нищий, у вывернутых наизнанку тел, его стошнило от орков, размозженных снарядом, и только чувство гордости горчило во рту, помогало сдерживать все то, что так просилось наружу.

Они победили, и Стах пнул шлем с эльфийской печатью.