Самсон смотрел на него, на своего ребёнка, на своего сына, он помнил его таким крошечным на руках у своей жены, но разве это тот орчонок, что приносил ему столько радости? Разве этот побитый, чумазый орк со шрамами на шее — тот, кого он хотел увидеть по прошествии лет? Разве это тот, о ком с такой нежностью говорила его жена?

Это правда он?

Самсон поднялся, глянул последний раз на вспухшую морду орка, что был его сыном, и вышел из комнаты. Сел за стол, уставился угрюмо на распечатанный бочонок медовухи и решил отметить, как хотел, возвращение Дур’шлага.

Бил ветер в лицо — больно песчинками.

Золотой гарн нёсся вперёд — быстро, на ухабах подкидывало и он чувствовал себя невесомым.

Молочные реки раскинулись перед ним, кроваво-красной стала его кожа от ветров бескрайней долины.

Он видел свои руки, схватившие гарна за густую светящуюся шерсть, видел свои чёрные латные перчатки, будто впитывающие в себя весь свет.

Он видел медведей, пробегающих мимо, волков, косуль, кабанов, изящных птиц. Он видел, как день сменяется ночью, чувствовал дыхание дола, его мягкие руки, пробирающиеся в голову, и слышал томные голоса, зовущие по имени.

И хотел бы он соскрести с себя чёрный камень, снять рогатый шлем, сжимающий виски, но гарн все нёсся вперёд, и невыносимо было видеть неменяющийся мир, такой одинаковый, куда бы он ни посмотрел.

Запертый здесь, как в бочке с пивом, он глядел в эти белоснежные реки и захлебывался густым молоком. Красный принц в чёрных доспехах.

Носил ли он когда-нибудь доспехи? Если нет, то почему эти сидят на нем как влитые?

Была ли его кожа кроваво-красной? Если нет, то почему он чувствовал, что этот цвет, цвет недолговечных маков и перерезанного горла, ему был так к лицу?

***

Ангора поставила кружку рядом со Стахом, молча села на край кровати, уставилась на него.

Странно, что она ничего не сделала. Может это и было справедливо, но отменяло ли ту жестокость? Впрочем, уже без разницы, и нечего его жалеть, да?

Женщина вздохнула, глянула ещё раз искоса на обветренное лицо, на белесые ресницы, на рассеченную губу, на плоский нос, у неё на родине верили, что лицо лучше всего говорит об орке и следует только взглянуть, и можно прочитать о том, что тот вслух не скажет.

Но оркесса не знала, что ей можно было бы сказать о Стахе, может он был бы хорошим воином, с мастерством махающим топорами, но выбрал почему-то мореплавание, может… Нет.

Ну был бы преступником.

Однако не с такой заботой о других преступники кричат и скалятся, ну и ладно.

— Ты что тут делаешь?

— Слежу.

Стах глянул в кружку и сделал пару глотков, потянувшись.

— Спасибо. Я полагаю, ты скоро уйдёшь, да? — орк отвёл взгляд в сторону.

— Нет, я тут останусь. Пока. Что с вами будет?

— Не знаю, — орк пожал плечами и зашипел, — раньше у нас такого никогда не происходило. — Стах поднялся и накинул сверху плащ.

— Ты куда?

— Дрова колоть. Хочу затопить баню, пойдёшь? — орк обернулся через плечо уже на пороге, и оркесса кивнула, двинувшись следом.

Ангора сидела на крыльце, смотрела на раскидистое дерево на Стаховом дворе, оно поросло мхом, и корни его взрыхляли землю под её ногами, светило ярко солнце, и блики играли на траве, переливаясь в такт шуму листвы.

Женщина глянула в погреб, но нашла там только мёд и квашеную капусту, однако есть все равно что-то нужно, и вернулась в дом, удивляясь его необжитости. Стах присоединился перебирать крупу, и совсем скоро, как раз после завтрака, баня успела растопиться, и запах древесного дыма витал в воздухе.

Ангора укуталась в простыне, села с краю, вдыхая дурманящий запах трав, висевших на стене: зверобой, ромашка, полынь, крапива; древесная смола, стекающая по бревенчатым стенам, тусклый свет и жар. Она облокотилась о стену, шумно вдохнув, глянула на орка краем глаза, развернулась, закинув ноги на скамью, поняв, что тот сидит к ней спиной, взглядом прошлась по мокрым сутулым плечам, по паре белесых шрамов и свежих синяков.

Стах обернулся, почувствовав на себе взгляд, улыбнулся как-то странно и пододвинулся к ней близко, что она могла разглядеть тусклые блики в его янтарных глазах. Ангора нахмурилась, стараясь не выдать смущения, и орк взял её за лодыжку.

Навис над ней, наблюдая, но ничего оркессе в голову не пришло, кроме как притянуть к себе свободной рукой, завлекая в поцелуй. Орк зарылся рукой в ее длинные рыжие волосы, другой гладил по бедру, не задумываясь о том, что Ангора не знает о его намерении участвовать в войне.

***

Ларс рубил дрова, лазал в погреб, кормил кабанов, ловил рыбу и сеял капусту с матерью, невзирая на то, что руки болели, и спина, от побоев. Они почти не разговаривали, и чувство вины только усиливалось, и больше всего на свете он хотел убежать, но разве мог он бросить маму?

Будет ли он тогда хорошим сыном? Останется ли в её памяти, как тот, кого она вырастила? А главное, как она будет жить без него? Отец Ларса с братом умер пару лет назад, и мать, кажется, совсем убита горем.

В один из холодных вечеров, когда лето совсем близко, Ларс сидел на скамейке, где любил быть с братом, разглядывая синюю воду. В скорлупу грецкого ореха он воткнул палочку с белым кусочком ткани и пустил её в море.

Голубое небо засветлело на горизонте, и на воде заиграли блики, пена билась о крутой берег, разливалась пушистыми узорами на прозрачной глади, путалась в водорослях, разлеталась пузырями. Плавали сухие листья и трава у берега, но Ларс отвлёкся, оглянувшись через плечо. Из дома, через вторую дверь, к нему вышла мать с миской в руках, отдала молча и ушла.

Орк вздохнул, помешал деревянной ложкой кашу с мясом, быстро съел, совсем не чувствуя вкуса, хотел было пойти в псарню, но понял, что не хочет видеть никого из тех, кто пару дней назад так изощренно лупил его.

— Вас будут судить. Ты знаешь? — спросила женщина и обняла Ларса за плечи.

— Ундина, — орк улыбнулся уголками губ, но тут же помрачнел. — Когда?

— Я не знаю, но точно не в ближайшую неделю, сам знаешь, нужно провести кучу ритуалов перед этим, — женщина нахмурилась.

— Не волнуйся, — он заглянул в её серые глаза, — все будет нормально.

— Почему ты так думаешь? — перебила его Ундина и вздохнула, присев на землю.

— Потому что хуже быть не может, — он горько усмехнулся, — но…если вдруг случится что-то, не знаю, если нас казнят, — орк фыркнул, — позаботься о моей матери.

Женщина серьёзно посмотрела на него и взяла за руку, кивнув.

— Мне так жаль, что я не смогла тебе помочь, — тихо сказала Ундина, и орк её перебил:

— Все нормально, заживет скоро.

— Ула, та девочка, подружка Дур’шлага, она побежала к Старейшине, — Ундина задумалась. — Даже не знаю, храбрость она проявила или глупость.

— Её семья имеет глубокие корни и хорошую историю, думаю, ей простят, на неё нельзя злиться.

— Может ты и прав, — женщина пожала плечами, зарывшись рукой в светлые волосы.

Тем временем Стах уже несколько дней спал не один, так странно было осознавать, что теперь не развалишься в кровати, иначе спихнешь с неё кого-то.

Орк смотрел на лицо с бурым шрамом от уголка губы до глаза, раздумывая, правильно ли было давать волю горячим, но все же мимолетным чувствам, не обрёк ли он Ангору на страдания?

— Чего смотришь? — проговорила она с раздражением, и Стах встал, накинув кафтан на голое тело.

— Хочу проведать Дур’шлага сегодня, думал, позвать ли тебя с собой, и ещё кое-что.

— Что?

— Поговорим об этом не сегодня. Ты пойдёшь? Не стесняйся, Самсон, его отец, гостей не прогоняет, — Стах начал одеваться, и Ангора присоединилась.

— Могли бы предупредить, что придёте, — сказал Самсон, расставляя кружки, когда Стах уже ушёл к Дур’шлагу. — Как тебя зовут? — спросил старый орк, и женщина ответила, улыбнувшись:

— Ангора.

Стах сел на коврик рядом с кроватью, Дур’шлаг пялился в потолок и щёлкал ногтями.

— Эй, — Стах потряс его за ногу.

— Что?

— Ты обижаешься?

— Ты не виноват. Я не ребёнок. Больше не ребёнок. Я не хочу быть беззащитным, — ответил Дур’шлаг, сжав кулаки.

— Не будь, — кивнул Стах, — думаю, тебе выпадет возможность это доказать в скором времени,

— Что? Как? — орк приподнялся на локтях и глянул на мужчину.

— Нас будут судить, это же очевидно, нужно собрать всех, кто плыл с нами, разработать стратегию, чтоб хоть как-то смягчить наказание.

— Смягчить наказание? За что?! За то, что нас использовали?! — подскочил Дур’шлаг и глянул сверху вниз на Стаха.

— Ну ты же сказал, что больше не беззащитный ребёнок, — мужчина пожал плечами, — бери ответственность, борись за своё право,

— Я не это имел ввиду!

— Это одно и то же, — цокнул Стах, — собирайся.

— Никуда я не пойду, — Дур’шлаг отвернулся, — ты меня не дослушал, — орк скрестил руки, — я имел ввиду, что не хочу больше допускать такого… Я не хочу быть, я… Я уже говорил себе, что не хочу быть жертвой, но по итогу все выходит наоборот.

— Есть время все исправить. Нужно собраться, — с нажимом проговорил Стах, — у нас есть шансы, надо их использовать, слышишь?

— Да, я понимаю, — Дур’шлаг надел рубашку и вышел из комнаты, присев за стол, где смеялись орки.

— Прости, что долго, — извинился Стах, присев рядом с Самсоном.

— Нам было и без вас весело, Ангора хороший собеседник, который умеет не только говорить, но и слушать, — довольно проговорил старик и налил себе мёд.

— Хорошо, — Стах взял уже остывшую ножку и до самого вечера ничего не говорил.

Золотом облило лес, его высокие сосны, даже холодные горы позади зажелтели, и море молочного цвета заплескалось безмятежно о берег, по улице бегали дети, поднимая пыль и визжа, когда щенок гарна побежал за ними, рыча.

Было слышно, как поют птицы со стороны леса, как хрустят ветки под ногами у старика, что держал псарню, даже из кузницы доносился металлический лязг и шипение набоек для обуви, опускаемых в воду. Дур’шлаг видел из окна, как прогуливается пара, и решил сходить завтра к Уле, и сразу повеселел от этой мысли, ведь они даже не виделись, когда он приплыл, она ведь, наверное, расстроена, нужно сказать ей, что все хорошо, что не нужно волноваться по пустякам.

Что он так соскучился по ней.