Второй посетитель за день, а Стах уже так устал говорить, сложно было терпеть жжение в груди, и хотелось спать, долго спать, не до утра, а до вечера, чтоб проснуться затемно и думать, что же делать до рассвета.

К счастью, Ангора ничего не спрашивала, только кормила с ложечки, как ребёнка, а орк все рассматривал её лицо, раздумывая, уцелел ли глаз. Стах слышал, что поначалу очень сложно, привычные действия становятся сложнее из-за слепой зоны, потом вроде как привыкаешь постоянно вертеть головой.

А Ангора и не хотела разговаривать. Ей было и не очень-то приятно кормить орка, женщина точно знала, что теперь на неё уж точно не будут смотреть, ведь изуродованное лицо всегда отталкивало, каким бы добрым или снисходительным не был смотрящий орк. Теперь будет носить дурацкую повязку, как деды-воеводы, собирающие последние зубы на поле боя.

Думает, что он в этом виноват? Или, а вдруг не может говорить? Можно хоть как-нибудь потерять язык в бою? Стах смотрел на отёкшую челюсть Ангоры.

— Ну скажи ты хоть что-нибудь.

Молчит. Ну и ладно. Он тоже будет молчать.

Женщина зыркнула на него, на его бледное, чуть ли не страдальческое лицо, Баал, ему правда так жалко, или эта белость лица — просто игра света?

— Я не злюсь на тебя. Если ты про это.

***

Вот и кончилось приключение, раздумывал Дур’шлаг, бесполезное и долгое, трупы сожгли здесь, на незнакомом острове, с теми, кто использовал орков. Никто не хочет жить здесь, и орки решили уплыть домой. Несмотря на то, как сильно их тянуло к чему-то незнакомому, необычному и далекому, их место оказалось там, где они родились.

Так уж орк привязан к своему дому, да?

Похоже, что да.

Не важно уже, сколько боли он почувствовал, сколько смертей увидел, ничего не имеет значения, только Свитьод на горизонте. Место, где его любят и ждут.

Далекий дом, почему ты оставил такую дыру в сердце, когда я тебя покинул?

Второпях собирались орки: наливали воду в бочки, набирали еды как можно больше и трав и духом тоже хотели воспрянуть.

Орк перевернулся на спину, вглядевшись в светлое небо, почувствовав, как щекочет нос солёный запах, доносившийся с моря, не это ли аромат жизни?

В любом случае, Дур’шлаг сел на палубу, огляделся, пытаясь не думать про тех убогих, кто ещё не отошёл от ранений, среди них так и оставался Стах. Ему, кажется, стало хуже с выходом в море, он спал круглыми сутками, не ел и только лишь ругался, как старый дед, зарываясь в отросшие волосы.

Ну и пусть ворчит, ему-то что?

Особенно тихо было на каравелле, не было напряжённого молчания, когда орки переглядываются, и не блаженное состояние спящего всех одолело, Дур’шлаг чувствовал усталость, странную дремоту, когда все равно не можешь уснуть и все ворочаешься.

Орк прилёг обратно, смотрел на парус, на перекинутые через рей верёвки. Серым светлым вечером тучи заволокли небо и заморосил дождь, свежий.

Парус сняли, и каравелла остановилась в море. Как такой маленький кораблик мог оставаться в море в безопасности? Дур’шлаг думал, как они выглядят с высоты птичьего полёта: на маленьком плоту посреди синего моря разместились орки, суетливо проживающие свои жизни.

Какая разница Морю? Море живёт столько, сколько орки себе представить не могут, Море мудрое, Море сильное.

А каравелла, на которой они плывут, сгниет через полвека, и мало что от неё останется, и сколько бы ни говорили, что есть у орков Судьба, влияла ли она когда-нибудь на что-то так сильно, как Море, разделяющее страны, делящее мир на несколько частей?

Такой слабый орк перед Морем, перед Судьбой, даже перед другим орком он может быть слабым, только не слабее букашки, но разве умеет букашка думать?