Как лежал, так и лежит. Дур’шлаг почувствовал, что когда-то уже переживал что-то подобное: куча больных вокруг и пахнёт кровью с припарками, только теперь он просто наблюдает, не может ничем помочь.

Ну хотя бы уже не такой бледный, хотя и не просыпался ни разу, по словам женщин. Дур’шлаг сидел с ним первое время, ожидая чего-то, но только больше расстраивался, не видя никаких изменений. Его постоянно прогоняли, но орк возвращался и сидел допоздна.

Не мог уснуть который день, все плыло перед глазами, иногда хотелось вскочить, убежать куда-нибудь, ведь силы бьют ключом, что драться хочется, а через какое-то время Дур’шлаг проваливался в короткий сон без сновидений и снова подскакивал.

Рядом с ним жили ещё орки, помогали иногда есть, поили всяким, чтоб лучше спал, но смотрели искоса, как будто это он виноват.

Никто теперь не захочет тут жить. Никому не нужны свежие поля, никому не нужен густой лес и прохладный ручей, если не с кем разделить все это.

Разве имеет ли право он вершить чужие судьбы? А не Судьба ли их была тогда? Глупая и бессмысленная, никто из орков не примет такого, никто и в бреду не поверит.

Но вдруг…

Вдруг правда может быть такая жалкая Судьба? Не так уж и много великих на свете, значит, есть и совсем плохие. Умирают на улицах, как чумные, что Дур’шлаг видел в Карфагене, без семьи и без друзей. Самые одинокие и несчастные, они сами лишают себя жизни.

Слабые.

У орков нельзя было лишать себя жизни, самоубийство орка ставило клеймо на всей его семье, таких презирали, не сжигали, а оставляли гнить, чтоб путь к свободе для них оказался ещё сложней.

Слабые, да, но разве женщина, потерявшая мужа, нельзя её простить? Дур’шлаг видел страдание на её лице, так почему она должна тащить бремя, если может обрести свободу? Разве каждодневные страдания не делают орка по-настоящему слабым, разве смелость лишить себя жизни — не проявление храбрости?

— А не слабый ли тот, кто бросается под нож, потому что не может найти другой способ атаковать?

Орк обернулся, и Ларс присел рядом с ним, сложив руки на колени.

Высокий и худой, кажется, сжался ещё сильнее, и жилистые руки его больше не говорили о мощи, лишь о том, что мало ест.

— Может быть, — ответил юноша, сбитый с толку. — У тебя все нормально?

Ларс зло посмотрел на него, сузив светлые глаза:

— Все замечательно, — он остановился. — Я хочу пить, чтоб не было так пусто, — и еле слышно пробубнил: — Что мне сказать матери? Что мне себе сказать? Что я не мог предугадать этого? Ну и что с того?

— Но ты ведь правда не знал.

— Какая разница? Если бы я больше думал, если бы я остался, такого бы не случилось! Но думать уже поздно! Можно вообще не думать и нажраться так, чтоб не проснуться! — он взмахнул руками и подскочил, выбежав из дома.

Дур’шлаг хотел пойти за ним, но понял, что это бесполезно, орки так по-разному ведут себя, и юноша не понимает, как вести себя, чтоб помочь. Орк слышит, как Ларс рубит дрова — он злится, а женщина плачет — ей жалко… мужа или себя. Женщину можно успокоить, как это сделали другие, а с Ларсом просто ждать? Не может же злиться вечно, в конце всегда смиряешься с потерей, но даже спустя годы почему-то больно.

Дур’шлаг всегда это помнил и старался не думать о матери. У него есть отец, и нужно беречь его, хорошо, что они скоро встретятся. Больше он не хочет приключений, только тёплых объятий.

***

— Как ты? — спросил Дур’шлаг тихо, стараясь не будить остальных.

Стах подскочил, зашипев:

— Ты живой! — хрипло проговорил орк. — Я нигде тебя не мог найти, я думал, тебя убили там одного, мне сказали, что ты потерялся…

— Я тоже рад, — Дур’шлаг, улыбнувшись, как мог, аккуратно схватил Стаха за плечи и обнял дрожащими руками. — Что с тобой случилось?

Орк молчал поначалу, но потом, попив, заговорил, перевернувшись набок:

— Все пошло не по плану… — Стах нахмурился, словно вспоминая, — помню только, что бежать было некуда. Огонь вокруг. Ангора жива?

Дур’шлаг кивнул:

— Ларс тоже живой.

— А ты как спасся? — перебил его Стах удивлённо.

— Дрался.

Орк затих на пару секунд, и только было слышно, как тяжело он дышит.

— Ты молодец, — сказал Стах, и Дур’шлаг улыбнулся, гордый собой. — Хоть что-то полезное получили из этого плавания, — мрачно проговорил орк.

Дур’шлаг вздохнул, представив, сколько шрамов прибавится у орка.

— Они болят? Шрамы?

— Конечно, но со временем привыкаешь, ты не замечал?

Сзади скрипнуло дерево, раненый орк приподнялся на локтях и махнул Дур’шлагу рукой без пары пальцев, юноша налил ему воды и вернулся к Стаху.

— Я так понимаю, как выздоровеем тут все более или менее, вернёмся в Свитьод? А добровольцы Тайга? Он нам даже честь оказал, а мы потеряли тех, кого он нам доверил.

— Похоже, что да. Пока что я больше переживаю о том, как нас встретят в деревне, — Стах нахмурился. — Сам понимаешь, вину повесят на нас и, скорее всего, не будут слушать, вождь может даже наказать.

Дур’шлаг кивнул.

— Я не хочу в Свитьод, но в то же время… очень хочу, там моё место, я уже понял.

— Полагаю, ты прав, это была ошибка. Жаль, что это стало понятно, когда уже кто-то умер.

— Знаешь, я благодарил Баала с Судьбой за то, что спас тебя. Как думаешь, им обидно, что о них вспоминают только тогда, когда нуждаются в чем-то?

Стах начал смеяться и схватился за рану, улыбаясь:

— Судьба не умеет обижаться, Дур’шлаг, она просто есть. А Баал, если спас меня, значит и не обиделся. Хорошо, что ты целый остался, — орк бегло осмотрел комнату, — жалко, когда у таких молодых орков не хватает пары пальцев или нормального носа, некоторые из таких до конца жизни руку согнуть нормально не могут.

— Я устал, пойду. — Юноша устало покачал головой и Стах проводил его взглядом.