Темно хоть глаз выколи.

Серебряный лунный свет не особо помогает видеть корни, спрятанные в синей траве, лишь подсвечивает ветки, что царапают лицо. Где-то вдалеке видны хибары и частокол.

Дур’шлаг глянул на тёмное небо без звёзд и луны, понял лишь то, что больше всего хотел бы сейчас оказаться дома. Сидеть рядом с отцом, съесть что-нибудь не пресное и не засоленное, спать под мягкой, не прелой шкурой. Но нет.

Сейчас, кажется, опять будут убийства, гарь и невнятные слова.

Он так хочет развернуться, но смотрит, как мальчика перекидывают через частокол. Ну и пусть.

Путь сюда занял несколько часов, и длинная колонна окружила поселение.

Теперь нужно ждать.

Дур’шлаг сел в траву, спиной к частоколу, женщины остались в лагере, и только Ангора села рядом с ним, как предводитель отряда.

Орк перекидывал топор в руках, иногда зевая. Ночью во влажном в лесу совсем холодно, но спасаться нечем. Дур’шлаг поджал колени, вокруг бесшумно ходили орки, высматривая детей.

Скучно.

Орк почти уснул, когда рядом с ним приземлился ребёнок. Юноша поднялся, вгляделся в белесые столбы дыма, поднимающиеся с разных концов поселения. Теперь нужно кучковаться, пока есть время.

Где-то далеко в степи завыли волки в унисон выбегающим… оркам? Дур’шлаг засмотрелся на одного из них: высокий и красный? Или это свет от пожара?

— Чего пялишься? — толкнул кто-то Дур’шлага в плечо и потащил вглубь поселения.

Дома стояли плотно друг к другу, и началась толкотня. Крыша из сена хорошо горела, и горящие пласты сваливались на головы орков, у кого-то, кажется, загорелись волосы, раздался визг.

— Да что ты творишь? — прорычал кто-то, пытаясь тушить огонь руками. — Ищите пленников!

Дур’шлаг кинулся в сторону вместе с остальными, в панике, и видел лишь сбежавшихся на крик красных орков. Кажется, им уже ничем не поможешь. А тем временем поселение горело, красным, горячим пламенем, клубы черного дыма повисали в воздухе, и орки начали спотыкаться об обгоревшие тела, уродливые…

Он слышал крики тех, кто заживо горит, но старался не теряться, двигаясь за орками, знающими дорогу, остановился лишь затем, чтобы перевести дух, и никого не увидел рядом, когда поднял голову.

Страшно.

Сердце быстро-быстро забилось в груди, и, несмотря на весь жар, руки у него похолодели. Где?

Орк оглянулся, дёрнулся в сторону, думая, куда же бежать?

Услышал страшный крик и сам чуть не закричал, резко обернувшись: страшный, высоченный бугай с алой, как пламя, пожиравшее орков и их дома, кожей. Жуткая пасть с крупными, чуть желтоватыми клыками разинулась, словно волчья, и орк громко зарычал, словно медведь, словно самое ужасное, самое страшное и свирепое животное. Дур’шлаг сделал пару шагов назад.

В глазах потемнело, и орк испугался, что даже не увидит лицо своего убийцы, но побежал вслепую, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого ужаса!

Слева от него, кажется, пробежала женщина, задев плечом, но даже не обернулась, в слезах, кажется и вовсе его не заметила. Орк прижался к обгоревшей хибаре, горячая… И, кажется, внутри кто-то кричит… Детский плач.

О Баал, Судьба, хоть кто-нибудь!

Какие ужасные звуки, он ведь не хотел никого убивать! Даже того бугая, который, кажется, его потерял, а тем более ребёнка. И где все остальные? Его ведь даже не будут искать в этом балагане! Никто его не найдёт!

Дур’шлаг обхватил голову руками, тихо взвыв. Он слышал звуки битвы где-то вдалеке, треск горящей древесины и много-много криков, плача, лязгания железа, и рыков, и топота, и столько всего, что хотелось оглохнуть, ослепнуть, лишь бы не было всего этого, такой горячей мешанины в голове, от которой глаза слезятся, или это от дыма?

Какая разница?

Собравшись, на ватных ногах, Дур’шлаг скользнул за дверь хибары, ну и где этот ребёнок? В черном дыме орк закашлялся и решил осмотреть дом, минуя чуть поутихшее пламя, в панике заглянув под каждую обугленную шкуру, под каждый столик, под каждый чёрный камень и в каждый угол, нашёл только обгоревший труп девочки.

Красная кожа в волдырях и перекошенное в ужасе обгоревшее до мяса лицо, как он сможет забыть это?

Орк вновь закашлялся и выбежал на улицу. Никого нет, и меньше стало звуков. Куда идти?

Дур’шлаг двинулся вдоль частокола, неровной, шатающейся походкой, кажется, его тошнило, но нет времени на такие глупости, нужно найти хоть кого-то живого.

Попадались только полумертвые, раненые, с дырами в шее, трещинами в голове, они говорили ему что-то на незнакомом языке, один даже постарался схватить за ногу, отчего Дур’шлаг взвизгнул, скривив лицо, и пустился наутёк.

Сколько дыму вокруг, сколько трупов, сколько грязи, липшей на потное от жара пламени тело. Дур’шлаг чувствовал горечь на языке, чувствовал неумолимую дрожь в руках, чувствовал, что ещё чуть-чуть, и заплачет, как дитя.

Битва.

Дур’шлаг еле заметил их.

Один на один дрались орки, красный и из поселения, что они нашли. Какая ярость горела у них в глазах, как они тяжело дышали, как крепко сжимали оружие, он чувствовал гнев, первобытную жажду крови от них.

Они враги.

Не нужно было знать язык, чтобы понять это.

Нужно было лишь взглянуть на измождённых орков, старающихся уже на земле, без оружия, перегрызть друг другу глотки, рыча, как животные.

Красный победил, привстав на руках, заметил Дур’шлага и зарычал. Багровой крови почти не было видно на его лице, но юноша ужаснулся, завидев красные клыки и безумное лицо победившего. Кажется, он был готов разорвать его голыми руками.

Битвы не избежать. Бежать больше некуда. Некуда больше бежать!

Дур’шлаг достал из-за пояса топор, вспомнил старые уроки. Приготовился к худшему. К самому ужасному, что может произойти.

О Баал, о Судьба…

Пусть нападает первым.

Кинулся, точно зверь, самый настоящий медведь, зарычал, замахнулся кулаком, Дур’шлаг знал, что в лицо, уклонился в первый раз, чего это стоило! Упал, перед глазами искры, кажется, на камень. Нужно вставать.

Поднялся, быстро. Огляделся. Никакой передышки, орк кинулся на него ещё раз, уже пытаясь повалить на спину. Дур’шлаг замахнулся со всей силы ему в бок, позволяя топору унести его и уклониться. Дурак!

Красный орк понял свою ошибку, как только почувствовал лезвие хорошо наточенного топора в боку, и схватил Дур’шлага за волосы, потянув за собой, оба свалились.

Дур’шлаг перекатился, сев на орка, схватил топор, хотел задушить его, взяв топор за древко, но резко в глазах потемнело, и, кажется, что-то громко хрустнуло в голове, и привкус крови во рту, так много крови.

Солёная.

Кажется, в челюсть ударил. Дур’шлаг обмяк, упал с орка, и тот отполз от него.

Юноша открыл глаза, стараясь игнорировать резкую боль как будто внутри головы, как будто не в челюсть получил, а в затылок. Все плыло перед глазами, словно под водой, красный орк размазался весь, только было слышно, как он громко дышит, держась за рану в боку.

Убьёт?

Или не может?

Все равно Дур’шлаг отполз, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в этом шатающемся, крутящемся, плавающем и прыгающем туда-сюда мире. Так быстро, что он не успевает уследить ни за чем, все теряется, на что он смотрит, а на его место приходит новое. Кроме орка, что пыхтит впереди. Нельзя спускать с него глаз.

Нужно бежать, но ноги не слушаются, все тело обмякло, орк не мог даже пальцем пошевелить, но нужно найти силы, иначе его убьют.

Но где искать силы, если кости ломит и мышцы ноют, где искать силы, если голова трещит, где искать силы, если в ушах ужасный шум?

Нет сил.

Дур’шлаг перекатился на спину, тяжело вздохнув от боли в рёбрах. Пусть убивают. Может, он и сам умрет, кто знает?

Красный жар от углей сменился черным холодным небом, хорошо было бы прижаться к нему щекой, как к любящему отцу. Он не согреет, но зато охладит жар в венах.

Да. Орк прикрыл глаза.

Не спал, нет. Просто лежал, словно отдыхая у себя в кровати, как будто спал на облаке, что недавно проплыло в небе.

Долго-долго. Он не мог сказать, сколько лежит.

Кажется, совсем темно стало. Он спит?

Похоже, что нет, звезды ему никогда не снились, Дур’шлаг приподнялся на руках и зашипел.

Мертвые боли не чувствуют, мертвые не хотят жить.

Дур’шлаг глянул на красного орка, кажется, не двигается совсем. Подполз к нему, стараясь не обращать внимания на страх, на трясущиеся руки, на кровь, стучащую в висках.

Прислушался, стараясь успокоить сердце, чтоб не стучало так громко. Не дышит, кажется.

И правда. Сколько ран на нем. Не только та, что он оставил, орк был испещрён порезами, у него было раздроблено плечо, как он не заметил?

Дур’шлаг попытался встать, не получалось, ноги дрожали и он падал, схватил чьё-то копьё, оперся на него и только сейчас понял, что все стихло.

Ни треска пожара, ни криков, ни стонов умирающих, ни даже шелеста листвы он тут не мог услышать.

Пожар стух, видел Дур’шлаг, продвигаясь вдоль частокола, сквозь который был не в состоянии перелезть, только чёрная земля, угли, полусгоревшие деревянные балки, под которыми были погребены орки, вот и все, что осталось от пожара. Только трупы остались в поселении, тихие, на похожих лицах было столько эмоций, но все они не имели значения теперь, все мертвы, потому что… Так получилось.

Дур’шлаг все шёл, медленно ступая по чёрной земле, озираясь на подкошенные хибары, неужели тут правда больше никого нет? Не может быть такого.

И правда, последние очаги столкновения возникли как раз у выхода из поселения, коричневые орки оттесняли красных куда-то в лес, гнали их, стреляли им в спину, от вида падающих, совсем уже не воинов, у Дур’шлага защемило в груди.

Чего они ещё хотят? Зачем бьют в спину?

— О! — крикнул кто-то. — Ты живой! — к Дур’шлагу подбежал мужчина, помогая дойти до выхода из поселения. — Молодец, что сам дошёл, сейчас будем искать выживших.

— А Стах здесь? — спросил Дур’шлаг сиплым голосом.

— Не нашли пока, — помрачнел орк, — но ты не волнуйся.

— Что? — перебил его Дур’шлаг. — Где он?

— Успокойся, — гаркнул мужчина, и юноша узнал в нем одного из воинов, плывших с ними, — ты все равно не в состоянии искать,

— А Ларс?

— Кудрявый, что ли?

Юноша кивнул.

— Он здесь, но не думаю, что тебе нужно к нему сейчас лезть, его брата мы не нашли среди пленников. Вспомни, что говорила девочка, — лицо воина исказилось в отвращении.

Что она говорила? Что говорила девочка? Дур’шлаг совсем забыл, что она сказала.

— Орки — еда, — тихо сказал мужчина, отвернувшись.

Немой вопрос повис у юноши на губах. Они что, едят…

Дур’шлаг согнулся пополам, опершись руками о землю. Как же противно, как же мерзко. Он не мог остановиться, и хоть, казалось, нечем уже блевать, он продолжал сгибаться пополам.

Воин, стоящий неподалёку, сплюнул, фыркнув.

Дур’шлаг утерся рукой, стараясь сдержать слезы, он даже не понимал, почему они вдруг появились, почему он так хочет плакать. Почему так хочет взвыть?

— Эй, — лежащего на земле Дур’шлага легонько толкнули в бок, — ходить можешь?

Орк кивнул, приподнявшись на руках.

— Вставай тогда, сейчас хорошо зелёных должно быть видно, — орк развернулся и зашагал вглубь поселения.

Дур’шлаг встал, оглянулся на уложенных рядом орков, с которыми кто-то возился, наскоро перевязывая раны, и зашагал.

Как же больно было ходить, словно по ножам, но должен же он помочь, и Стаха тоже должен найти.

На верхушках деревьев зарозовело небо, смутные прохладные тени медленно растворялись в желтом теплом свете, ветер разносил пепел в воздухе, гоняя его туда-сюда, и Дур’шлаг бродил между домов, переворачивая трупы вместе с каким-то мужчиной.

— Мертвый, — монотонно проговорил он, опуская тело.

Уже какой по числу?

А здесь Дур’шлаг не был, в центре поселения была небольшая площадь, вымощенная красивым черным камнем, теперь обагрённым кровью и серым пеплом. Посередине площади возвышалась небольшая плита, обнесённая палками с насаженными на них черепами, украшенными какими-то минералами и символами.

— Этот наш, — проговорил орк, — тоже мертвый, он сюда с женой плыл, труп потом отнесём.

Дальше по дороге виднелся опрокинутый шатёр, шкуры, укрывавшие его, обгорели и слезли, обнажая остов. Внутри, орк увидел, стены были отделаны красной тканью и деревом, неподалёку валялся орк, в красивых одеждах, украшенных клыками животных, пятнистыми перьями, заклепками из цветного металла. Голову его орки так и не увидели, двинувшись дальше.

В отдалении от площади Дур’шлаг увидел светлую голову и кинулся к прислонившемуся к стене мужчине. Развернув его, юноша увидел знакомое лицо и схватил двумя руками.

— Стах! — приложил голову к его груди.

Страшно!

Живой.

Спасибо тебе, судьба, что сохранила его.

Спасибо тебе, Баал, что уберёг от смертельной раны.

— Ты чего его теребишь? — рыкнул мужчина, отцепив Дур’шлага от орка. — Он тебе отец, что ли?

— Друг.

— Живой, да, — согласился мужчина, — много крови потерял, умрет скоро. — Орк присел рядом на корточки и достал из сумки чистые тряпки. — На, — и дал Дур’шлагу.

Как раны перебинтовывать, не знал особо, так что просто перемотал, и орк поднял Стаха, аккуратно, стараясь не растягивать края раны, понёс в лагерь у частокола. Дур’шлаг остался с другом у частокола, кто-то подменил его, и врач, больше похожий на шамана, что плыл вместе с ними, коротко объяснял, что нужно делать.

Зачем ему искать эти травы? Неужели местные не могут помочь? Где они вообще? Дур’шлаг оглянулся, всматриваясь в орков, нет из них никого, неужели ушли добивать?

Дур’шлаг точно видел эти цветы, но как назло ни одного найти сейчас не мог, только крапиву, что рвал голыми руками, ведь не было времени на глупости, а нужно было много крапивы, и рвать уже стало больно, и руки кололись огромным кустом, что он нёс в руках.

Шаман коротко кивнул, скидывая всю крапиву в котелок, что вынесли из чьего-то дома.

Но это ведь мало, нужно ещё, и срочно. Дур’шлаг видел, как мужчина приносит ещё орков, не только зелёных. Пока Дур’шлаг отдыхал, к нему подбежал мальчик и дёрнул за руку, орк зашипел, но виду не подал, последовав за ним в лес. Шли недолго, и юноша заметил утёс, усеянный тысячелистниками. Это хорошо, но ведь туда ещё и залезть нужно, впрочем, невысоко у подножия они тоже есть, сорвёт сначала их.

Дур’шлаг нарвал тысячелистники, обернул их бечёвкой, чтоб не рассыпались по дороге, и, прихрамывая, поспешил к шаману. Когда орк сделал все, что мог, присел отдохнуть, и в утренней тишине только тогда понял, как сильно у него болит голова, как сильно ноет все тело и хочется свернуться калачиком и поспать.

Уснул.

Проснулся, когда его растолкали, уже, кажется, темнело, но Дур’шлаг не чувствовал себя отдохнувшим, наоборот, все, кажется, болело ещё сильнее, и он закряхтел, поднимаясь.

— Готовься, идём в лагерь.

— Кто сказал? — спросил Дур’шлаг, опершись на копьё.

— Ангора.

Точно. Где она была все это время?

Дур’шлаг решил пока не спрашивать и просто идти за остальными, недалёко от частокола он увидел наспех сделанные носилки с обгоревшими трупами мужчин, и рядом же лежали живые, не очень-то и много, но уже хорошо, среди них лежал и Стах, перебинтованный.

Он ведь тоже дрался, уж точно лучше, чем Дур’шлаг, однако и пострадал больше…

Орк обернулся, Ангора положила руку ему на плечо, такая высокая, красивая… Одна сторона лица у неё была обёрнута бинтом, уже пропитавшимся кровью и кашицей из тысячелистника, другой глаз заплыл, и губа была разбита.

— Что такое с тобой…

— Мне очень повезло. Подумали, что я мертвая, — медленно проговорила женщина. — Помоги нести трупы.

Дур’шлаг кивнул и вдруг вспомнил:

— А пленники?

— Пленники в пути.

— Понял.

Орк ждал, пока все соберутся, поглаживая виски. Никуда он идти не хотел, только спать, сбежать поскорее отсюда и ни о чем не думать.