— До свидания, госпожа Розмайн.

В замке Юдит вышла из пандобуса, и её место заняла Ангелика. Тем временем окружавшие меня дворяне создали ездовых зверей и по очереди взмыли в небо.

— Ангелика, ты отдохнула? — спросила я, пока мы летели.

— Да. Если не считать тренировок с наставником, остальное время я потратила на отдых.

«Другими словами, почти не отдохнула…»

Я дала Ангелике несколько дней выходных, так как на неё легла моя охрана во время весеннего молебна на землях, находящихся под непосредственным контролем герцога, и она должна была отправиться со мной в Лейзеганг, но, похоже, мои действия не имели особого смысла.

— Когда я рассказала, что вы похвалили меня за то, как я разделывала рыбу, наставник решил дать мне несколько уроков. Он сказал, чтобы в следующий раз я продемонстрировала вам ещё более стремительные движения меча. Похоже, наставник тоже хотел бы принять участие в подобном мероприятии.

— Пожалуйста, скажи ему, что если он не против прийти в храм, то я приглашу его, когда представится такая возможность.

— Поняла. Уверена, наставник будет очень доволен.

Ангелика принялась радостно рассказывать о том, насколько Бонифаций удивительный, кто в рыцарском ордене самый сильный и какие боевые стили предпочитают использовать Экхарт и Фердинанд. Я слушала её и поддакивала, пока Корнелиус не подвёл своего ездового зверя немного ближе и не заговорил:

— Госпожа Розмайн, мы пересекли границу земель Лейзеганга. Скоро прибудем в летний особняк.

После слов Корнелиуса я взглянула на пейзаж внизу и не увидела ничего, кроме чёрной земли, на которой кое-где оставался лежать снег, и крох зелени, что создавало весьма блёклую картину. Насколько я помнила, во время свадьбы Лампрехта эти земли представляли собой мирный сельский пейзаж, наполненный пышной зеленью.

— Ощущения от этого места заметно меняются в зависимости от времени года. Я даже не осознавала, что мы уже на землях Лейзеганга.

— Чем сейчас хорошо, так тем, что врагов легко будет обнаружить.

Действительно, в прошлом Лейзеганг стал местом многих неудачных засад, но сейчас наш путь проходил спокойно. Помимо рыцарей сопровождения нас также охранял рыцарский орден, да и из-за того, что весенний молебен сильно влиял на урожай, все были заняты.

«Это напомнило мне… когда я прибыла сюда впервые, приёмный отец притворялся священником…»

Вскоре я заметила, что ездовые звери, летящие впереди, начали спускаться. Видимо, мы добрались. Я уже несколько раз посещала Лейзеганг, но единственное, что мне удалось запомнить ясно, — это отдельное здание, которое использовали священнослужители. Когда проходила свадьба Лампрехта, я ненадолго останавливалась в летнем особняке, но, пообедав, сразу же покинула его. После свадьбы я устала, так что удалилась в выделенную мне комнату и заснула. Таким образом, каких-либо значимых воспоминаний у меня не сохранилось.

Когда я вышла из ездового зверя, Фран, Моника и Хуго принялись переносить багаж и еду в отдельное здание, используемое священниками. Единственной моей церемониальной обязанностью являлась передача маленьких священных чаш гибу Лейзегангу. Таким образом, в качестве священницы у меня было мало работы, однако мне предстояло остаться, пока не закончатся переговоры, касающиеся полиграфии. Что несколько обнадёживало, так это то, что, в отличие от Хальдензеля, где дом для зимовки располагался за крепкими стенами замка, в Лейзеганге священнослужителям предоставлялось отдельное здание, а потому Фран и остальные не должны были пересекаться с дворянами.

— Госпожа Розмайн, передача маленьких священных чаш пройдёт после приветствий, верно? — уточнил Фран.

— Да, Фран. Пожалуйста, приготовь их.

После передачи малых священных чаш гибу Лейзегангу мне предстояло отправиться в город, где, как планируется, и остановятся Гутенберги. С учётом этого Гутенберги и прочие мои сопровождающие остались ждать в пандобусе.

Я взяла маленькие чаши, а сопровождавшие меня Фран и Моника выстроились за мной.

— Добро пожаловать в Лейзеганг.

После того, как гиб Лейзеганг и Эльвира, выступавшая представителем со стороны полиграфической промышленности, обменялись приветствиями, я вышла вперёд с маленькими священными чашами. Гиб Лейзеганг выглядел немного старше Карстеда и походил на служащего. Я помнила, что во время нашей с ним первой встречи на его лице играла мягкая улыбка, однако в глазах при этом горело пламя амбиций. Сейчас ничего такого от него не ощущалось, но мне, вероятно, всё же не следовало терять бдительности.

— О богиня воды Фрютрена, несущая исцеление и перемены, о двенадцать богинь, что служат рядом с ней, богиня земли Гедульрих была освобождена от бога жизни Эйвилиба. Я искренне молюсь, чтобы всё сущее на этой земле наполнилось божественным цветом богини воды Фрютрены.

— Действительно, богиня земли Гедульрих наполнена магической силой богини воды Фрютрены. Да будет благословенно таяние снега и приход весны, — ответил мне гиб Лейзеганг.

После того, как я передала маленькие священные чаши, моя работа в качестве главы храма подошла к концу. Я отступила назад и поручила Франу и Монике заняться подготовкой отдельного здания, заодно распорядившись, чтобы Хуго начал готовить еду. Затем я попросила Оттилию подготовить предназначенную для меня гостевую комнату. Что до Брюнхильды, то ей я велела остаться рядом со мной. Ей наверняка было бы полезно посмотреть и на другие земли, помимо Грешеля.

— По этой причине вы так стремились взять меня с собой, хотя я и несовершеннолетняя? — спросила Брюнхильда.

— Причин много. Разве я их тебе уже не объясняла?

Оттилии было бы сложно справиться со всем одной, однако Рихарда прежде служила Габриэле и Веронике, которые имели непосредственное отношение к упадку Лейзеганга. В результате у Лейзегангов сложилось о Рихарде не самое хорошее впечатление. В то же время Брюнхильда — высшая дворянка и состоит в родстве с Лейзегангами, а потому показалась мне более подходящей кандидатурой для моего сопровождения здесь, чем Лизелетта.

— Вы ничего не говорили о том, что намеревались провести меня по нижнему городу Лейзеганга.

— Ох, неужели? Видимо я была слишком рассеянна… Охо-хо… — прикрываясь наигранным смехом, я повернулась спиной к Брюнхильде и подошла к гибу Лейзегангу. — Понимаю, что моя просьба может показаться поспешной, но не могли бы вы проводить нас туда, где предстоит жить Гутенбергам?

— Конечно.

Гиб Лейзеганг слегка махнул рукой, и вперёд вышел один из служащих Лейзеганга, отвечавший за полиграфию. Вероятно, этот служащий уже слышал истории о Хальдензеле и Грешеле, так как сразу принялся выполнять указание, ни слова не сказав о том, что я привезла Гутенбергов на своём ездовом звере.

— Гутенберги остановятся в городке Флусс, который находится недалеко от летнего особняка.

По словам нашего сопровождающего выходило, что Флусс — ближайший к летнему особняку Лейзегангов населённый пункт, где жили простолюдины. Городок располагался на небольшом холме в окружении леса.

Все сели на ездовых зверей и пересекли стену, окружающую летний особняк. Городок Флусс, расположенный чуть ниже по холму, производил впечатление, схожее с Хассе. И там, и там основным занятием простолюдинов выступало сельское хозяйство, а все те, кто выполнял другую работу, сосредотачивались вокруг дома для зимовки.

Оказавшись в городке простолюдинов, некоторые из дворян слегка поморщились, в то время как Вильфрид и Шарлотта, посещавшие сельские города во время проведения церемоний, казалось, пребывали в хорошем настроении и отмечали, что это место похоже на такие же сельские городки в центральном регионе, находящимся под непосредственным контролем герцога.

— Здесь также находятся кузница и столярная мастерская. Пожалуйста, сообщите о вашем прибытии жителям Флусса, — попросил нас наш сопровождающий.

— Конечно.

Поприветствовав глав кузницы и столярной мастерской, мы выгрузили багаж. Гутенберги знали, что делать, и следовали той же схеме, что и в Грешеле. Брюнхильда, наблюдавшая за работой Гутенбергов, внезапно чуть округлила глаза и огляделась, словно что-то внезапно заметила.

— Здесь нет той грязи и вони, как в нижнем городе Грешеля. Почему?

— Всё потому, что в этих землях процветает сельское хозяйство, — пояснила я. — В отличие от Грешеля, который, подобно Эренфесту, со всех сторон окружён стенами, в Лейзеганге стены есть лишь вокруг летнего особняка. Нижнего города тут нет: в окрестностях просто тут и там разбросаны сельскохозяйственные угодья. Как итог, плотность населения здесь низкая и запах не концентрируется в одном месте.

— Леонора, ты как дворянка Лейзеганга посещала когда-нибудь города простолюдинов? — спросила Брюнхильда.

— Да, — кивнула Леонора. — Будучи рыцарем-ученицей, я иногда покидала летний особняк и отправлялась на поля или в леса, чтобы поохотиться на магических зверей. Правда, я занималась этим лишь несколько лет. До того, как поступила на службу к госпоже Розмайн.

Брюнхильда тоже состояла в родстве с Лейзегангами и до этого уже несколько раз посещала Лейзеганг. Однако она никогда не покидала пределы летнего особняка, а потому не могла заметить разницы в том, как жили простолюдины. Другими словами, она даже не задумывалась над чем-то, с чем непосредственно не соприкасалась.

— Я даже не подозревала, что будет такая разница… — пробормотала Брюнхильда. — Похоже, Грешель действительно сильно отличается от других земель.

Причина, по которой Брюнхильда смогла сделать такое сравнение, заключалась в том, что она лично посетила нижний город. Я подумала, что для неё было бы неплохо взглянуть на другие земли и то, как там живут люди, чтобы затем применить полученные знания в Грешеле. Когда я предложила это Брюнхильде, она улыбнулась и сказала, что попробует.

— Между прочим, а где печатная мастерская?

На мой вопрос ответил Вильфрид, ранее приезжавший в город для проведения окончательной проверки:

— Она рядом с домом для зимовки. Я слышал, печатью в Лейзеганге будут заниматься в рамках зимней работы.

Лейзеганг имел большу́ю площадь сельскохозяйственных угодий, и, в отличие от Хальдензеля, располагался на юге, так что снег здесь таял быстро. Благодаря этому на землях Лейзеганга процветало сельское хозяйство, из-за чего их даже называли житницей Эренфеста. Полиграфия должна была стать всего лишь подработкой. Никто не намеревался превращать её в основную работу.

— Гиб сказал, что высшим приоритетом земель Лейзеганга является сельское хозяйство. Вполне естественно, что житница Эренфеста не намерена пренебрегать своей основной деятельностью, — пояснил Вильфрид.

От объёмов урожая Лейзеганга напрямую зависело обеспечение дворян едой на зиму. Поэтому в Лейзеганге проявляли большу́ю осторожность, стремясь избежать жалоб, что урожай меньше, чем обычно.

— Дорогой брат, как вижу, ты хорошо поработал.

— М-м?

— Я просто впечатлена тем, как много ты узнал о Лейзеганге.

— Прежде, чем отправиться в Лейзеганг, я вместе с Игнацем собрал различную информацию, — объяснил Вильфрид.

В его улыбке ощущался оттенок гордости. От Эльвиры послышалось весёлое «Охо-хо», а Корнелиус, словно забавляясь, пробормотал: «Так Розмайн следующая».

— На время пребывания во Флуссе Гутенберги могут остановиться здесь, — сказал наш сопровождающий.

Мы продвигались через Флусс, останавливаясь у мастерских, чтобы разгрузить багаж, и наконец прибыли к дому для зимовки, где и предстояло жить Гутенбергам. Служащий сказал, что, поскольку крестьяне вернулись на свои земли, такой вариант наиболее удобен.

— Мы правильно сделали, что взяли побольше инструмента для уборки. Лутц, займёмся ею прямо сейчас?

— Конечно. Идём, Гил.

Они вдвоём были наиболее привычны к длительным командировкам, а потому, выйдя из пандобуса, тут же распределили обязанности и принялись за работу. Следуя их указаниям, Гутенберги стали выгружать оставшийся багаж. Видя, насколько Лутц и Гил надёжны, я не смогла сдержать улыбку.

— Во время нашего пребывания здесь Хуго будет готовить еду и на вас, так что приходите есть в отдельное здание, — предупредила я.

Слыша на заднем плане, как Лутц и Гил раздают инструкции, я направила пандочку к летнему особняку. От компании «Плантен» со мной остались только Бенно и Дамиан, чтобы заключить необходимые договоры.

***

Когда я вернулась в летний особняк, гиб Лейзеганг и мама занялись урегулированием оставшихся деталей, связанных с полиграфией, попутно наслаждаясь чаем, а компания «Плантен» заключила договоры, касающиеся ассоциации книгопечатания и ассоциации бумаги.

В Лейзеганге есть леса и горы, так что, похоже, людей, задействованных в лесозаготовке, привлекут также и к производству бумаги. Учитывая, что помогать будут даже дети из приюта, у меня сложилось впечатление, что производство бумаги рассматривают как работу для женщин, детей и стариков.

— Гиб Лейзеганг, прошу прощения, если мой вопрос покажется грубым, но если вы планируете заниматься печатью только как зимней работой, то разве ваш доход не окажется несоразмерным вложениям? — спросил Бенно, выглядя несколько обеспокоенным тем, можно ли подписывать договор в текущем виде.

Печатать в Лейзеганге планировали лишь в течение короткого времени, и, в отличии от Хальдензеля, это не зимняя работа, где все жители работают сообща. Меня и саму несколько беспокоила низкая прибыль Лейзеганга, хотя денег в развитие полиграфии здесь вложили немало.

— Вам, торговцам, не нужно об этом беспокоиться. Доход — не единственное, что необходимо учитывать, соизмеряя вложения и выгоды. Но не волнуйтесь, я не расторгну договор.

— Прошу прощения, — сказал Бенно, а затем взглянул на Дамиана.

Дамиан передал договор, и тот вскоре подписали.

— Это последний договор, который нам, компании «Плантен», требовалось заключить в отношении ассоциаций книгопечатания и производства бумаги.

— Понятно. В таком случае вы можете вернуться к остальным Гутенбергам.

Бенно и Дамиан поднялись со своих мест, попрощались и ушли. Им, вероятно, пришлось очень и очень нелегко в окружении высших дворян. Провожая их взглядом, я слегка кивнула. По крайней мере, теперь они могли немного отдохнуть.

Когда в комнате остались только дворяне, гиб Лейзеганг приказал заварить свежего чая, а затем взглянул на Вильфрида и Шарлотту. На его лице всё ещё играла тёплая улыбка, однако глаза словно бы искали что-то. Я тут же приготовилась, намереваясь защищать Вильфрида и Шарлотту.

— Это редкая возможность. Я бы хотел услышать, что думаете вы, госпожа Розмайн, а не то, что говорят другие от вашего имени. Вы не возражаете?

«Он хотел поговорить не с Вильфридом и Шарлоттой, а со мной?!» — ошеломлённая, я чувствовала, как у меня округляются глаза. Но, естественно, в такой ситуации я не могла сказать, что возражаю.

Напряглись не только мои последователи, но и последователи Вильфрида и Шарлотты.

— Дядя…

Леонора попыталась вмешаться, но гиб покачал головой. Я взглянула на Эльвиру и Карстеда, на что те молча кивнули. Судя по всему, они намекали мне, чтобы я постаралась справиться со всем сама.

«Итак, мне нужно поддержать Вильфрида и подчеркнуть, что я не собираюсь становиться следующим аубом».

Я повернулась к гибу, вспоминая, что мне говорил Фердинанд.

— Если хотите, вы можете спросить.

— Благодарю. Мне сложно представить, что Эйвилиб, будучи в состоянии заполучить Гедульрих, не сделал бы этого. А что думаете вы, госпожа Розмайн?

«Даже если вы спрашиваете меня, я не могу ответить вот так сразу. Пожалуйста, подождите. Ваши слова расшифровать довольно трудно», — я мысленно просила дать мне немного времени на ответ.

— Будучи в состоянии заполучить Гедульрих, Эйвилиб наверняка сделал бы это… — повторяя слова гиба почти дословно, я пыталась выиграть время, отчаянно думая над ответом.

«Хм-м... Под Гедульрих зачастую понимают родину или то место, где человек живёт, так что, вероятно, сейчас имеется в виду Эренфест, да?»

Чуть поразмыслив, я смогла истолковать слова гиба, как нечто вроде: «Почему вы, будучи приёмной дочерью герцога и кандидатом в аубы и имея достаточно заслуг, способностей, магической силы и сторонников, чтобы стать следующим аубом, не стремитесь занять это место?» Правда, в деталях я могла и ошибаться.

— Вот только я не Эйвилиб, а потому мне не нужно стремиться к Гедульрих.

Когда я витиевато ответила, что не собираюсь становится следующим аубом, гиб медленно вздохнул.

— Моя племянница Леонора, моя родственница Брюнхильда и сын моего брата по отцу Хартмут говорили то же самое, но мне сложно это принять. Почему вы не хотите заполучить Гедульрих? Госпожа Розмайн, если вы только пожелаете, все проблемы тут же решатся.

Пусть гиб Лейзеганг и сказал так, но если я, бывшая простолюдинка, стану аубом, то проблем уж точно меньше не станет.

— Войдя в Белую башню, господин Вильфрид потерял своё положение первого в очереди наследования и оказался в равном положении со своими младшими братом и сёстрами. Сейчас его воспринимают как следующего герцога только потому, что он помолвлен с вами, госпожа Розмайн. Но разве не вы наиболее подходящий кандидат, чтобы занять место ауба? Так почему преемником считают его? Как те, кто разделяет с вами кровь Лейзеганга, мы не можем игнорировать такое положение дел.

Похоже, Лейзеганги считали, что если бы место следующего ауба заняла я, а Вильфрид просто стал бы моим женихом, то все проблемы сразу бы разрешились, вот только никто из них не понимал, почему же сейчас всё наоборот. Я чуть наклонила голову и взглянула на Вильфрида. Он изо всех сил старался не опускать взгляд, однако его сжатые кулаки красноречиво говорили мне, о чём он думал.

— Я считаю, что Вильфрид лучше подходит на место следующего ауба, поэтому наши позиции не поменяются местами.

Не только гиб Лейзеганг, но и Вильфрид изумлённо уставились на меня. Окружающие последователи и рыцари повернулись ко мне с широко распахнутыми глазами. Карстед же смотрел на меня с явным любопытством.

— Именно потому, что однажды его сбили с ног, он знает, что нужно приложить немало усилий, чтобы снова подняться. Он помогает проводить церемонии, чтобы уменьшить нагрузку на меня как главу храма, хотя многие дворяне относятся к храму с пренебрежением. Занимаясь этим, он увидел людей, живущих в Эренфесте, и ощутил свою ответственность как будущего герцога и желание их защищать. Гиб Хальдензель тоже признал его решимость.

После моих слов гиб Лейзеганг медленно потёр подбородок.

— Но то же самое можно сказать и про вас, госпожа Розмайн, не так ли? Вы продемонстрировали достаточные достижения, чтобы развеять плохую репутацию той, кто выросла в храме и, будучи главой храма, защищаете свой народ и даже заботитесь о сиротах.

«Когда обо мне так говорят, я действительно кажусь святой», — рассеянно слушая своё описание, подумала я, хотя мне и было сложно поверить, что речь идёт обо мне. Внезапно мне стало интересно, не точно так же ли звучат те легенды о святой, что распространяет Хартмут? Впрочем, даже думать об этом не хотелось.

— Гиб Лейзеганг, есть кое-что, что сильно отличает меня от Вильфрида. И это различие настолько критично, что любой сможет с уверенностью сказать, кто из нас лучше подходит на роль следующего ауба.

— И что же это? — чуть расширив глаза, спросил гиб Лейзеганг и подался вперёд.

Я заметила, что взгляды всех сосредоточены на мне. Положив руку на грудь, я улыбнулась и продолжила:

— Я живу ради книг. Будь то производство большего количества бумаги или же открытие новых печатных мастерских, всё это ради увеличения количества книг. Если смотреть только на результаты, то мои действия действительно приносят герцогству пользу, но всё, что я делаю — я делаю для себя, а не ради герцогства. В отличие от Вильфрида, моей целью является увеличение количества книг, чтобы я могла вволю читать, окружённая книгами.

— В-вот значит как…

Вероятно, до гиба уже доходили слухи о моей одержимости книгами, но он даже не представлял, что всё настолько плохо. Когда на лице гиба Лейзеганга отразилось удивление, царившее в комнате напряжение несколько спало.

Вильфрид чуть улыбнулся.

— Если позволить Розмайн, склонной ставить свои желания на первое место, делать то, что ей нравится, действительно ли это принесёт пользу Эренфесту? Я бы сказал, что обязанность следующего герцога — сдерживать её. Я знаю, что мне всё ещё многому предстоит научиться, но я не намерен сдаваться. Гиб Лейзеганг, я был бы очень благодарен, если бы вы как ярый сторонник Розмайн помогали с реализацией её идей, но, если нужно, советовали бы ей отступить. Это оказало бы большу́ю помощь Эренфесту. Лейзеганги — кровные родственники Розмайн, а потому вы могли бы стать очень надёжными союзниками.

Мне очень хотелось спросить: «Дорогой брат, разве это не то же самое, как если бы ты сказал, что Лейзеганги могут сделать меня аубом, раз они так этого желают, просто им нужно найти способ сдерживать моё буйство?!»

Я не знала, насколько слова Вильфрида были искренни, но, похоже, они нанесли критический удар по гибу Лейзегангу, который совершенно не подозревал о моей склонности вести себя безрассудно.

— Я понимаю обе ваши позиции. Однако Лейзеганг находится далеко от Эренфеста. Возможности для нашей помощи ограничены. Тем не менее мы будем рады оказать вам поддержку.

Гиб Лейзеганг, ранее заявлявший, что готов стать для меня надёжной поддержкой, тактично отступил, объясняя, что его возможности всё же ограничены.

— Однако сперва следует изменить мнение дедушки, который занимает куда более жёсткую позицию, — заметил гиб Лейзеганг, посмотрев в сторону, где, судя по всему, располагалась комната моего прадедушки. — Он многого натерпелся, когда госпожа Габриэла приехала в Эренфест, а затем продолжил страдать от плохого отношения со стороны госпожи Вероники. Он жил в окружении ненависти, и его сердце ожесточилось. Я понимаю, что он чувствует, поскольку, как и он, пережил упадок Лейзеганга.

Гиб Лейзеганг взглянул на меня, Вильфрида и Шарлотту и медленно вздохнул. Затем он окинул взглядом всех собравшихся в комнате, включая наших последователей, и, криво улыбнувшись, отметил, что по сравнению с тем, как дела обстояли пять лет назад, сейчас среди последователей герцогской семьи много Лейзегангов.

— Зимы в Эренфесте длинные, а северные земли покрываются снегом и льдом. Из-за этого находящиеся на юге земли Лейзеганга имеют очень важное значение для обеспечения продовольствием. Ещё задолго до того, как Эренфест стал тем герцогством, которым является сейчас, мы использовали нашу магическую силу, чтобы расчистить землю и расширить сельскохозяйственные угодья. Даже когда аубы сменялись, мы обеспечивали защиту наших полей, демонстрируя свою лояльность или заручаясь поддержкой через брак. Ради безопасности Лейзеганга мы всегда демонстрировали аубу своё послушание. Таков наш образ жизни. По правде говоря, я был готов выразить преданность даже госпоже Веронике после того, как дедушка умрёт.

Вильфрид неверяще уставился на гиба.

— Но мне сказали, что Лейзеганги ненавидели бабушку…

— Думаю, найдётся не так много людей, кто не озлобился бы после такого же плохого обращения, которому она нас подвергала. Однако она по-прежнему является членом герцогской семьи. Образ жизни Лейзегангов заключается в том, чтобы проявлять послушание и защищать землю, а потому, независимо от наших чувств, мы должны выразить покорность.

В отличие от деда, который находился среди верхних эшелонов Эренфеста прежде, чем к нему, его дочери и внукам с появлением молодой госпожи из Аренсбаха начали относиться плохо, гиб Лейзеганг подвергался холодному обращению с самого рождения. Судя по всему, он счёл, что, возможно, не так уж и плохо было бы взглянуть в лицо реальности и выказать свою лояльность, чтобы обеспечить возможность для продолжения развития. Его план состоял в том, чтобы создать связь посредством брака, будь то принятие Сильвестром второй жены из Лейзегангов или же женитьба следующего герцога на ком-то из их рода.

— А потом всё изменилось. Госпожу Веронику лишили власти ещё до того, как дедушка умер. А вскоре вы, госпожа Розмайн, прошли церемонию крещения как дочь господина Карстеда и тут же были удочерены ​​герцогом.

Когда я ниспослала свет благословения на всех, кто присутствовал во время моей церемонии крещения, а затем стала приёмной дочерью герцога, прадедушка был вне себя от радости и сказал, что случившееся — благословение для Лейзегангов и что их слава вновь вернулась. Кажется, даже его самочувствие улучшилось.

Поскольку я стала приёмной дочерью герцога, я получила право претендовать на место следующего ауба. В то время Вильфрид обладал не лучшей репутацией, а потому многие дворяне предполагали, что Сильвестр назначит преемницей меня, а чтобы связать кровь, сделает Вильфрида моим супругом.

В замке произошли существенные изменения, как то крупные перестановки среди служащих и свиты Вильфрида, масштабная реформа зимней детской комнаты, а также то, что мы с господином Фердинандом возглавили продажу новых игр и книг. Даже гибы, проживающие на отдалённых землях, видели, как быстро всё меняется в замке.

— Если бы вы, госпожа Розмайн, стали следующим аубом, то это бы ознаменовало появление ауба из Лейзегангов, в чьих венах не течёт кровь госпожи Габриэлы из Аренсбаха. Стоило дедушке только созвать всех, как дворяне Лейзеганга, ранее угнетаемые госпожой Вероникой, начали работать сообща, чтобы поддержать вас.

Однако затем произошёл инцидент с похищением Шарлотты, и я заснула в юрэве на два года. Если бы я, вокруг которой все остальные могли объединиться, исчезла, то это бы положило конец планам по восстановлению Лейзегангов. От всего этого прадедушка вскричал: «Неужели боги оставили нас?!» — а затем потерял сознание и долго не приходил в себя.

— Но даже в то время пока вы, госпожа Розмайн, спали, Эренфест менялся с головокружительной скоростью.

Вместо членов фракции Вероники на все важные посты постепенно назначили дворян Лейзеганга, а Вильфрид и Шарлотта стали соревноваться за место ауба. Однако, если бы я не проснулась, то семья Лейзегангов, объединённая общей целью «сделать Розмайн следующим аубом», постепенно разделилась, и это было бы никак не остановить.

— Когда мы уже собирались сдаться, нам сообщили, что вы проснулись и появились во время зимних кругов общения.

Услышав эту новость, прадедушка закричал: «Это провидение богов! Я обязательно сделаю госпожу Розмайн следующим аубом!» — а затем закашлялся и оказался прикованным к постели. Тем не менее, никто не возражал против того, чтобы следующим аубом стала их кровная родственница. Во время зимних кругов общения гиб Лейзеганг снова объединил семью ради единой цели.

— Однако надежды дедушки вновь оказались на грани краха, когда объявили о вашей помолвке с господином Вильфридом. Кроме того, ситуация, когда одна из дочерей Лейзеганга становится первой женой следующего герцога, навевала остальным неприятные воспоминания.

С каждым годом Эренфест поднимался в ранге всё выше, и теперь герцогства, которые прежде игнорировали нас, обратили на нас внимание. Прадедушка тут же предположил: «При таком положении дел очередная госпожа из другого герцогства станет первой женой будущего герцога, а госпоже Розмайн придётся столкнуться с тяготами. После стольких усилий для поднятия ранга Эренфеста насколько невыгодным обернётся положение госпожи Розмайн после потери статуса первой жены». Нарисовав в своём воображении такую картину, прадедушка разозлился и направил ненависть, которую испытывал к госпоже Габриэле и тогдашнему аубу, ​​на Вильфрида и Сильвестра.

Чтобы избежать повторения трагедии, прадедушка вознамерился сделать меня следующим аубом, несмотря ни на что. Говорят, с возрастом люди становятся более упрямыми, а если прибавить к этому, что прадедушка по большей части был прикован к постели и не покидал дом, он вконец застрял в плену сложившегося у него в голове образа и не обращал внимания на то, что происходит снаружи. На мой взгляд, прадедушка слишком уж увлёкся, однако хватало и других представителей старшего поколения Лейзеганга, которые ему сочувствовали.

— Учитывая впадение в немилость и долгий период холодного к нему обращения, ненависть к Аренсбаху прочно укоренилась в нём. Господин Вильфрид, госпожа Розмайн, сможете ли вы освободить его от этой ненависти?

Гиб бросил на Вильфрида испытующий взгляд, однако Вильфрид лишь пожал плечами, не выказывая особого беспокойства.

— Я не знаю, получится ли у нас избавить его от ненависти, но у нас нет другого выбора, кроме как встретиться с ним и поговорить. У меня нет намерения повторять ту историю.

— Надеюсь на это.

«Как ни посмотри, но это “избавить от ненависти” звучит так, словно прадедушка — некий злой или мстительный дух».

Назначив дату встречи с прадедушкой перед проведением весеннего молебна, гиб Лейзеганг обернулся к слугам.

— Говоря о весеннем молебне, разве в Лейзеганге нет церемонии, схожей с той, что проводят в Хальдензеле? — воспользовавшись случаем, спросила я.

Как я слышала, многие гибы задумывались над тем, чтобы воссоздать церемонию, которую во время зимних кругов общения окрестили «чудом Хальдензеля».

Гиб Лейзеганг покачал головой.

— Лейзеганг потерял свою сцену, поэтому мы не сможем повторить за Хальдензелем.

— В Лейзеганге уничтожили собственную сцену?

Я не могла не нахмуриться, вспоминая, с какими сложностями столкнулась, когда пыталась найти в священных текстах информацию о том, как создать сцену.

— Вовсе нет, — возразил гиб с неловкой улыбкой. — Мы не уничтожали сцену. Она была утеряна в какой-то момент нашей долгой истории.

Лейзеганг часто переносил свой центр во время расширения сельскохозяйственных угодий, чтобы его расположение было наиболее удобным. Но с тех пор прошло столько времени, что никто даже не мог сказать, где изначально находился центр земель Лейзеганга, и даже доподлинно не было известно, разрушена ли сцена или нет.

— А это не доставит проблем?

— В таких землях, как Хальдензель, скорость таяния снега — вопрос жизни и смерти. Вот почему гибы северных земель, где сцены оказались разрушены, пребывают в отчаянии. Однако Лейзеганг расположен на юге, и даже если здесь не проводить церемонию, чтобы приблизить приход весны, это не окажет большого влияния на урожай.

Казалось, в отличие от Хальдензеля и окрестностей, наличие или отсутствие сцены не играло значимой роли. В лучшем случае, раннее таяние снега можно было бы считать приятным бонусом, который позволил бы немного увеличить урожай.

— Госпожа Розмайн, ваших чаш для нас более чем достаточно. В этом году Лейзеганг снова сможет выполнить свою роль житницы Эренфеста.