Так что же случилось в поместье Лю?

Этот вопрос уже который час подряд мучил Лю Шаня. Поэтому любопытство в этой ожесточённой битве одержало верх над страхом, и юноша чуть дрожащими от волнения пальцами с хрустом порвал конверт в нужном месте. Ему на колени выпал листок бумаги. Молодой человек поднял послание и увидел череду чуть косоватых иероглифов, видимо, написанных в спешке человеком, чьи мысли спутались и бежали быстрее весенних вод.

"Здравствуй, старший брат. Давно мы с тобой уже не виделись, но я надеюсь, что у тебя дела обстоят многим лучше, нежели в нашем поместье.

Искренне жаль, что мне приходится сообщать тебе столь прискорбные вести в этом письме, а не лично, но иначе не могу, и дело вовсе не в моих соображениях на сей счëт. Что ж, не буду больше тянуть. Если это письмо всë же дошло до тебя и ты держишь его в руках, то для начала тебе стоит знать, что я мëртв, ведь я попросил передать это послание тебе лишь в случае моей смерти. Это первое.

Во-вторых, дрожащей рукой хочу сообщить тебе ещё одно. Год назад наши родители погибли при неизвестных обстоятельствах: я просто не обнаружил их в поместье, а на мои вопросы о том, куда делись господин и госпожа, все слуги лишь растерянно мотали головами. Улик и свидетелей также не было. Мне ничего больше не оставалось, кроме как ждать. А спустя три дня до меня дошли вести, что городской страж при дневном обходе наткнулся на трупы. Я ничего не потерял бы, если бы съездил проверить своë предположение, однако...лучше бы я этого не делал. Я спешно собрался и велел запрячь карету.

Теми трупами на окраине города, что обнаружил страж, действительно оказались...наши с тобой родители. Пока в карете я ехал на то место, моë сердце было неспокойно, а увидев два обезображенных трупа, которых уже поедали мелкие твари, не желал верить своим глазам. Но..."

После этого "но" некоторые слова размыло и не получилось прочесть, что написано дальше, однако по контексту без особого труда можно было дополнить пробелы в повествовании. Вероятно, младший брат во время написания этого предложения не выдержал и в порыве охвативших его чувств окропил послание солëными слезами, которые безвозвратно размыли чернила так, что написанное стало невозможно прочесть.

Лю Шань невольно представил, как молодой юноша, торопливо водя по бумаге кисточкой, вспомнил о том ужасном видении, что являлось к нему каждую ночь во снах, в котором его родители лежали в пыли дороги, в луже собственной крови, а после разрыдался, сгорбившись над столом. Однако спустя время он всё же смог совладать с эмоциями и продолжил писать:

"Я провëл собственное расследование, дабы разузнать, кто стоял за их убийством, но это не принесло никаких плодов. Я ни на шаг не приблизился к истиной причине их смерти. Мне стыдно это признавать, но для наших родителей после их кончины я не смог сделать ничего — даже найти их убийц и отомстить за них! Я ужасный сын...

Брат, прошу, если ты действительно читаешь это письмо, то внемли моим молитвам и найди тех тварей, что отобрали у наших родителей жизни и отомсти за них! За всю жизнь я мало о чëм тебя просил и это будет моей последней просьбой — прошу, исполни еë, иначе моя душа не сможет упокоиться с миром, как и души наших дорогих родителей.

С уважением, Лю Мэн."

Примечание 1:

"Мэн" — иероглиф 梦 означает «сон», «мечта».

Закончив читать послание, Лю Шань поднял глаза от чернильных строк и его спокойный взгляд замер на колыхающемся пламени оранжевой свечи, стоящей на тумбочке у кровати. Яркий огонь отразился в глубине зрачков, а после растворился, будто его поглотила пропасть.

В комнате было тихо, как и на душе юноши. От полученных новостей он не ощутил почти ничего: ни печали, ни горя, ни снедающей изнутри тоски. Возможно, будь на его месте кто-то другой, по щекам того человека уже, наверняка, катились горючие слëзы. Лю Шань же лишь с равнодушием принял этот факт, как неизбежность, с которой ничего нельзя сделать. Умерли и умерли, он ведь не способен это изменить. Единственное чувство, что посетило его в тот момент, — некое подобие...облегчения?

Нет, он любил своих родителей и отнюдь не желал им скорой кончины, однако те с ранних его лет не испытывали тех же чувств к своему старшему сыну, всячески стараясь занизить значимость его достижений в какой-либо сфере: будто то уровень владения мечом, успехи в каллиграфии или же иной прогресс в обучении.

— Не плохо, — говорили они каждый раз. — Но ты можешь и лучше.

Форма их критики не превышала метку жестокости, но и похвалу от них получить было крайне трудно. Особенно, от отца. Родители не били сына, не наказывали за промахи и шалости, однако их прохладный осаждающий взгляд мигом стирал и без того редко возникающую улыбку с губ юного Лю Шаня. За подобное отношение к себе он не держал на них зла, только снова уходил заниматься, дабы улучшить свои навыки в письме и владении оружием. Хоть мальчик и понимал, что родители хотят для него лучшего и чтобы он сам стал лучше, его сердце не покидала лëгкая обида. Разве сложно хоть раз сказать, что он молодец и его взмахи деревянным мечом стали чëтче, а иероглифы в его тетради выглядят изящнее?  Разве это так трудно?..

Лю Шань сложил листок вдвое и провёл по его краю указательным пальцем, будто в попытке почувствовать тепло пальцев, что много времени тому назад старательно запечатывали послание.

Те крупицы обиды на родителей теперь почти растворились, оставив после себя лишь едва ощутимый осадок на кончике языка, с которым вполне можно было жить и дальше. Куда больше сердце болело за младшего брата, Лю Мэна. Этот с рождения болезненный ребëнок всегда обожал Лю Шаня, превозносил его едва ли не на один уровень с небожителями, живущими на Небесах, катающимися на облаках и пьющих лунный свет. Он не пропускал ни одной тренировки старшего брата, даже несмотря на то, что из-за своих слабых лëгких ему было запрещено много двигаться, а служанки всë норовили уложить Лю Мэна в постель. Он всегда находил возможность сбежать из-под постоянного наблюдения, пока служанки были заняты другими делами, и сбегал хотя бы одним глазком полюбоваться на старшего брата, словно танцующего в окружении падающих листьев с мечом в руках. Он приходил даже тогда, когда с возрастом состояние его здоровья ухудшилось, а деревянный меч в руках Лю Шаня сменился на острый металлический. Его преданность не знала ни конца, ни края, а сам Лю Мэн всем сердцем надеялся, что, когда он вырастет, то обязательно найдёт способ победить болезнь и станет таким же сильным, как брат.

К своему сожалению, Лю Шаню так и не удалось увидеть собственными глазами, смог ли его братец исполнить свою мечту или же так и покинул этот мир. Борясь с частыми приступами кашля и выплëвывая по пол-литра крови в день...

Лëгкий вздох сорвался с тонких губ молодого человека, едва не затушив пламя свечи, что опасно изогнулось и испуганно затрепетало. Уродливые тени заплясали на светлых стенах, напоминая безумный танец демонов, сужающих круг возле своей жертвы. Когда огонь успокоился, юноша вновь развернул лист бумаги и пробежался глазами по посланию, запоминая детали повествования и впитывая в себя каждую строчку.

«...Улик и свидетелей также не было...»

«...Теми трупами на окраине города, что обнаружил страж...»

Кто мог вынудить двух членов древней уважаемой семьи оказаться на окраине города в ночной час? Варианта было только два: либо родителей загнали туда их недоброжелатели, либо их вывезли туда уже после убийства. Второе предположение можно было отмести сразу: ночью родители обычно находились дома и никуда не выезжали, да и брат не сообщал, что родители куда-либо отлучались, прежде чем исчезнуть. Тем более, мало какие наëмники за собой подчищают, предпочитая демонстрировать свою идеальную работу во всей красе — здесь отрубленная голова, там кишки — любуйся на здоровье... Не желая вызывать переполох, судя по всему, убийцы загнали их подальше от поместья и разобрались с ними вдали от лишних глаз и ушей, а затем просто бросили ожидать Смерть в луже собственной крови. Или же сами отец с матушкой увели тех подальше, дабы не навредить слугам и случайным зрителям.

Тогда вопрос в другом: кто их убил? Вероятнее всего, то было заказное, заранее спланированное убийство, а подобными делами занимались наëмники. Но кто же им заплатил за головы господина Лю и его жены? Кому это выгодно? С какой целью был назначен этот заказ? Кому и чем помешала мирно живущая семья? Получил ли тот человек желаемое, или же его конечной целью было вовсе не лишение жизни главы семейства? Или подобным способом закулисный кукловод пытается выманить самого Лю Шаня и заставить его вернуться из уединения в родное поместье? В таком случае, для чего ему это нужно? Просто желает убрать с дороги мешающую пешку или за что-то отомстить?

Список вопросов тянулся дальше, чем Река Мëртвых, а ответы на них всë не находились.

"Вероятно, для того, чтобы узнать правду, мне придётся взяться за дело самому," — сжав губы в тонкую полоску, подумал юноша. — "Но точно ли мне это нужно?"

«Брат, прошу, если ты действительно читаешь это письмо, то внемли моим молитвам и найди тех тварей, что отобрали у наших родителей жизни и отомсти за них! За всю жизнь я мало о чëм тебя просил и это будет моей последней просьбой — прошу, исполни еë, иначе моя душа не сможет упокоиться с миром, как и души наших дорогих родителей.»

Эти слова пронеслись у Лю Шаня перед глазами и навязчиво застряли в голове, обратившись в огненных духов, что с раздражающим хихиканьем бились и царапались изнутри о стенки черепа юноши. Парень снова тяжело вздохнул, словно на его плечи разом обрушились все людские трудности этого мира, и прикрыл веки. Младший брат действительно мало о чëм просил его при жизни, лишь молча наблюдал со стороны. Видимо, сама судьба решила, что Лю Шань засиделся на тихой горе, позабыв о мирских проблемах в безмятежной тени бамбука, а потому заботливо приготовила ему череду сюрпризов и испытаний.

Юноша поднëс письмо к огню свечи двумя пальцами. Бумага быстро откликнулась на его возмутительные действия и с шипением дикой кошки начала сморщиваться и чернеть. Пламя, что изначально лизнуло только уголок послания, стремительно перекинулось на остальную его часть, с аппетитом пожирая темнеющие завитки выведенных иероглифов. В воздухе запахло гарью.

Лю Шань бросил остатки письма догорать в заранее подготовленное блюдце, поднялся с кровати и распахнул окно, чтобы неприятный запах выветрился. Пока свежий воздух с улицы выполнял поставленную ему задачу, юноша в раздумьях глядел на серый пепел в блюдце — всë, что осталось от послания Лю Мэна. Однако, под пристальным взором крупинки пепла остались невозмутимы и не добавили ничего больше чем то, что было изложено на бумаге торопливой рукой брата.

Прежде чем, перед сном закрыть створки окна, Лю Шань, будто в комнате помимо его тени, находился безмолвный невидимый дух, тихо проговорил:

— А–Мэн, я делаю это только ради тебя.

***

Утром следующего дня, едва первые лучи Солнца бережно коснулись земли, Лю Шань резко распахнул глаза. Сон его был неспокойным: всю ночь юношу преследовали тëмные размытые образы и силуэты, которые тянули к нему свои руки, щупальца и прочие имеющиеся конечности, стараясь добраться до своей жертвы. Но ворвавшийся в комнату блеск Дневного светила разогнал злых тварей, и те в страхе попрятались по углам, хрипя и шипя, в беспомощности скаля белоснежные зубы и втягивая острые когти, дабы вернуться с приходом следующей ночи с новыми силами и нанести удар.

Лю Шань с минуту пролежал в постели без движения, щуря зелëные глаза из-за света, пробившегося сквозь щель между тонкими шторками. Припоминая свои ночные видения, юноша свесил босые ноги на прохладный пол. Затушенная свеча на тумбочке и кучка пепла на блюдце напомнили ему, что вчерашний вечер и письмо брата были не игрой воображения. Это вызвало только досаду.

Приведя себя в порядок, Лю Шань первым делом отправился к наставнику. Тот уже не спал, а сидя у окна, читал книгу, и сразу же принял своего подопечного, разрешив тому зайти в комнату. Юноша поведал о содержании письма и поделился своим намерением отправиться в поместье Лю, дабы докопаться до истины.

Внимательно выслушав своего ученика, наставник Чжоу серьёзно произнëс:

— Я чувствовал, что в скором времени ты покинешь этого старика. И я не в праве тебе этого запретить. Ты волен сам решать, как тебе следует поступить. Ежели твоë желание состоит в том, чтобы спуститься в мир смертных, то пусть так оно и будет, — я поддержу твоë решение. Но помни, что этот старик всегда будет ждать твоего возвращения, вне зависимости от времени и в дальнейшем выбранных тобой путей. Отсюда я никуда не денусь.

Лю Шань сложил руки в почтительном поклоне и ответил короткое:

— Да. Я не забуду ваших наставлений.

Наставник Чжоу одобрительно кивнул и, подняв руку, подозвал подопечного к себе. Юноша послушно подошëл к креслу учителя и опустился подле него на колени, склонив голову. В следующий миг Лю Шань почувствовал, как заботливая рука бережно собрала его распущенные волосы, закрепив передние пряди в районе затылка. Когда постороннее копошение в его волосах прекратилось, парень осторожно коснулся своих волос и нащупал тонкую ленту.

— Носи еë на удачу, — пояснил мужчина с мягкой улыбкой на губах, встретив недоумëнный взгляд ученика. — Если ты, конечно, этого хочешь.

— Я буду бережно хранить еë, — пообещал юноша, поднимаясь на ноги.

После завтрака со своим наставником Лю Шань не стал больше терять время зря. С горы Дунъян он предпочëл забрать только две вещи, что показались ему самыми необходимыми, — свой меч, который он спрятал в ножны и повесил себе на пояс, и мешочек цянькунь, где поместились небольшие денежные сбережения.

Примечание 2:

"Дунъян" означает «восточное солнце»

Примечание 3:

Мешочек Цянькунь (乾坤袋) — это мешочек, способный вместить больше, чем кажется. Культиваторы использовали его для перевозки крупных предметов.

В свете ранних солнечных лучей наставник Чжоу, стоя на пороге дома, махал рукой, будто провожал в дальний путь своего любимого сына, а не всего лишь ученика. Но стоит отменить, что этот старец за всю его долгую жизнь не имел детей, а ученик у не был только один, а потому он очень ценил его.

Помахав учителю в ответ, Лю Шань, облачëнный в простые монашеские одеяния белого цвета, начал спуск с горы. Он запросто мог использовать свой меч и полететь на нëм, и это заняло бы в разы меньше времени на дорогу, однако юноша не желал привлекать внимание к своей персоне ранними полëтами над едва проснувшимся городом. В родовое поместье он хотел вернуться тихо и без лишнего шума, чтобы прочие люди — если они, конечно, ещё помнили о его существовании — не узнали о его возвращении.