Странный нож, успела подумать Барбаросса. Совсем не похож на те штуки, при помощи которых девочки в подворотнях Броккенбурга выясняют между собой отношения. Короткое трехдюймовое лезвие не выглядело ни грозным, ни внушительным, а отдающая желтизной рукоять, вырезанная из слоновьей кости, казалась несуразно массивной и большой. Мало того, неизвестный мастер, создавший этот нож, предпочел украсить его эфес не развитой крестовиной, а шарообразным утолщением размером с яблоко – чертовски странная затея, что бы он ни намеревался создать.

- Красота – жестокая стерва, Барби. Единожды заполучив твою душу, она уже не выпустит ее из своих цепких лап. С самого детства она будет управлять тобой, помыкать, подчинять себе все твои мысли и страхи.

Кузина ухмыльнулась, нож крутанулся в ее ладони, точно выдрессированный питомец из тусклой стали, разворачиваясь лезвием к хозяйке – словно она собиралась вспороть себе живот. Короткое резкое движение – и кружевной рукав, зашипев, отделился от ее платья, опав, точно цветочный бутон. Разрез был чистый и сделан так ровно, что стало понятно – лезвие заточено до бритвенной остроты.

Но сейчас от этого не сделалось страшно. Сейчас это, напротив, возбуждало.

- Красота не ждет часа, когда на твоей шкуре выжгут ее тавро, она заявляет на тебя права уже в колыбели. Она заставляет тебя сызмальства торчать перед зеркалом часами напролет, укладывая непослушные волосы и до кровавых мозолей на ногах разучивать кадриль в танцевальной зале. Она заставляет тебя носить чистые накрахмаленные штанишки и сморкаться в вышитый платок. Иссушать кожу ядовитыми свинцовыми белилами и глотать мышьяк, чтобы приобрести благородный цвет лица. Безропотно сносить ланцет хирурга или способные вывернуть тебя наизнанку чары Флейшкрафта – если глупую природу, наделившую тебя неидеальным строением, требуется где-то поправить. В пять лет тебе впервые сломают бедра – чтобы они нужным образом срослись, ведь никак иначе не выработать танцующую походку на носках. В восемь тебе вырвут глаза – твои, голубые от рождения, по словам отца, совершенно вышли из моды при дворе, тебе нужны зеленые - и следующие полгода гувернантки будут водить тебя на шелковом поводке, пока в твоих глазницах растут новые, немилосердно болящие, видящие мир в пугающе страшных цветах. В двенадцать мамин придворный лекарь, обнаружив, что твои груди развиваются несимметрично, вскроет их, чтобы исправить этот досадный недостаток. Следующие три месяца ты будешь спать на спине, надевая на ночь вместо шелковой сорочки миниатюрную стальную кирасу, сработанную специально для тебя мастером Зойзенхофером – чтобы во сне твои пальцы не потревожили гноящиеся швы и рубцы.

Кузина вонзила остро отточенное лезвие в корсаж, отделив от себя клок шуршащих розовых кружев и атласа. Это выглядело так, будто она отсекла часть себя. Но эта жутковатая вивисекция, кажется, не причиняла ей страданий, напротив, с каждым движением, освобождаясь от розового кокона, Кузина с наслаждением расправляла затянутое в тончайшую черную ткань тело.

- Красота – тиран и деспот, моя милая. Она заставляет тебя быть паинькой на семейных обедах и часами внимать рассуждениям тетушки Эрмелинды на семейном ужине, хлопая завитыми ресницами. Терпеть отцовских приятелей, жирных обозных интендантов, разглагольствующих за рюмкой хереса о великих боях и сражениях, в которых они никогда не бывали, но на которых сколотили состояния, норовящих, когда никто не видит, запустить руку тебе под юбку и пощупать, хорошо ли уродилась пушнина в этом году. Сносить без ропота шутки горничных, которые упражняются в остроумии за твоей спиной, доводя до слез и заставляя ненавидеть свое тело.

Кузина раз за разом взмахивала ножом, отделяя от себя кружева, шелк и клочья тюля. Она походила на черную блестящую стрекозу, ожесточенно работающую, чтобы избавиться от старой хитиновой оболочки, вырываясь на свободу из корсетов и лент. Это было жутко, но и завораживало. Это было противоестественно – и потому возбуждало.

Про «бартианок» говорят, что они не берут в руки оружия. Говорят даже, в «Новом Иммендорфе» по этой причине никогда не подают на званых ужинах рыбу – им, воздушным созданиям, противно прикасаться к любым орудиям, имеющим лезвие, пусть даже это невинные ножи для рыбы. Однако Кузина орудовала своим ножом с ловкостью опытного скорняка – этот инструмент ей определенно приходилось часто использовать. Возможно, чаще, чем принадлежности для вышивания или веер.

- Красота – злобная сука, Барби. Она высосет тебя без остатка и превратит в свое орудие. Сделает бесчувственной тварью из своей свиты озлобленных на весь мир девчонок. Она подчинит тебя себе, заставляя дрожать от ужаса при мысли о том, что твоя хрупкая красота может потускнеть и осыпаться прежде срока. Но еще хуже муки зависти. Мысль о том, что кто-то может превзойти тебя, затмить, оставить в тени. Это словно набитый скользкими гадюками живот. Ты ненавидишь всех женщин и девиц, которых только видишь, если они хоть немного миловиднее бродячей собаки. Глядя по оккулусу выступления Софии Гензель[1], прозванной театральными критиками Дрезденской Нимфой, ты мечтаешь о том, чтобы рассерженные демоны разорвали ее прямо на сцене, натянув кожу на адский барабан. Разглядывая украдкой неприличные открытки с Карин Шуберт[2], которые пажи прячут в конюшне и передают друг другу, ты представляешь, как очередной демон с ослиным хером, которого она ублажает, разорвал бы ей пасть надвое и высосал глаза… Но еще больше тебя изводит собственная младшая сестра. Семи лет от роду, взращенная ядовитой кровью вашего рода и точно отмеренной при зачатии порцией чар, она растет прелестной, как юная роза…

[1] София Фредерика Гензель (1738 – 1789) – саксонская театральная актриса и драматург.

[2] Карин Шуберт (1944) – немецкая кино- и порноактрисса.

Кромсая кружева и юбки, она не переставала свободной рукой ласкать Барбароссу. Ее сильные пальцы жадно впивались ей в груди, стискивая их так, что Барбароссу выгибало дугой на скамейке. Ласка, смешанная с болью – как вино, смешанное со спорыньей. Тебя трясет, рвет на части, но твои чувства сбиты с толку и, перебивая друг другу, несут околесицу – пока несчастное оглушенное тело дрожит, изнемогая в пароксизмах страсти.

Отрезав трепещущий на ветру очередной кусок тюля, Кузина швырнула его в воздух и рассмеялась, когда ветер, жадно скомкав его, унес прочь, точно голодная гарпия. Нож в ее руке плясал, проходя в опасной близости от лица Барбароссы и, хоть лезвие ни разу не задело ее кожи, она не могла полностью расслабиться, ощущая его присутствие.

Этот нож не походил ни на один знакомый Барбароссе вид холодного оружия. В нем не было ни изящной лаконичности боевых фламандских ножей, ни холодной чопорности испанских кинжалов. Он вообще не таил в себе ни грана опасности и выглядел невинно, как фруктовый нож. Невинно, даже безвкусно. А ведь Кузина, надо думать, могла бы себе позволить купить любую режущую игрушку на свой вкус, с клеймом хоть Дингера, хоть Койлера, а хоть бы и мастера Шпрингенклее – любая лавка Эйзенкрейса распахнула бы свои витрины перед ней, как шлюха распахивает юбки. Ей бы подошел охотничий кабаний кинжал, подумала Барбаросса, пытаясь двигаться в такт своей наезднице, подчиняясь ее властным коленям, ритмично пришпоривающим ее. Хороший охотничий кинжал, а не эта штука…

Пожелтевшую рукоять венчал не какой-нибудь изящный самоцвет, а вырезанное из той же слоновьей кости несимметричное желудеобразное навершие. Редкая безвкусица. Но Кузина, раз за разом избавлявшаяся от клочьев своего платья, всякий раз целовала его, точно благодаря за услугу, и так жадно, что у Барбароссы в промежности проходила короткая судорога.

- В прошлом году хозяйкой нашего ковена была Стилетта. Роскошная темноволосая стерва с такой грудью, что сам Сатана обоссался бы от счастья, если бы ему дозволено было ее облобызать, и с нравом текущей суки добермана. Говорят, она была графиней из Умбрии. Черт, может и так… На одном милом приеме в «Новом Иммендорфе» - мы устроили постановку «Каштанового банкета» в честь Чезаре Борджиа[3] и к вечеру у меня адски ломило колени – она сказала мне: «Запомни, Кузи. Люди могут простить друг другу ум, даже талант, но красоту – никогда». Она была умной сукой. Знала, о чем говорила.

[3] Каштановый банкет – празднество-оргия, устроенное в 1501-м году Чезаре Борджиа, сыном римского Папы Александра VI-го, в Апостольском дворце. В завершение праздника по зале были разбросаны каштаны, которые собирали, ползая по полу, обнаженные проститутки.

Кузина отсекла от себя остатки пышной юбки. Все, что осталось от ее изысканного наряда – несколько лоскутов розового шелка и несколько обтягивающих небольшую грудь лент. Барбаросса пыталась ей помочь освободиться, но искалеченные перебинтованные руки не годились для этой работы, она больше мешала, чем помогала. Но Кузина не сердилась. Напротив, щедро благодарила ее своими сильными прохладными губами, чьи поцелуи сыпались подобно метеоритному дождю, никогда дважды не ударяя в одно место. Шея, подбородок, лоб, щеки…

- Красота – это оружие, Барби. Тысячу раз верно. Слепое, злобное, никому не послушное оружие, у которого тысяча острых лезвий, но ни одной рукояти. В двенадцать лет, когда цветок лишь распускается, ты уже будешь утомлена своей красотой, точно паразитом, запертым в твоем теле, медленно пожирающим тебя изнутри. Тебе будет казаться, что твоя красота отцветает, тускнеет, стремительно осыпается, повергая тебя в ужас. Ты начнешь пить уксус, чтобы сохранить стройность, втирать ртуть – чтобы сохранить бледность кожи, глотать всякую дрянь, прописанную ворожеями и знахарями, чтобы сжечь лишний жир. Отчаявшись использовать свои собственные жалкие силы, недостаточные даже для того, чтобы раздавить улитку, ты опустишься до того, что будешь таскать у мажордома и прислуги монеты и относить их к подпольным флейшкрафтерам – в надежде, что магия плоти позволит тебе совладать с собственным телом, несовершенство которого ты так отчетливо замечаешь… Это будет твой первый урок запретных наук – у Ада чертовски своеобразное представление о красоте юных созданий. А у его хозяев – чертовски своеобразное чувство юмора на этот счет. В конце концов ты поймешь, что красота капризна и своевольна, как молодой необузданный демон, она приходит к тебе не для того, чтобы наградить тебя, а для того, чтобы ты яснее ощутила муки расставания. Единственный способ сохранить красоту – разрушать ее следы – в тех местах, где она имела неосторожность их оставить!..

Кузина со смехом сорвала с себя последние розовые лоскуты, оставшись в одном только тончайшем комбинезоне, обтягивающем ее, точно узкая перчатка черного шелка. В этом комбинезоне не было ни единой щелочки, ни единой прорехи, он не открывал ни единого дюйма ее кожи, но при этом облегал так плотно, что Барбаросса отчетливо могла видеть складки кожи на ее выгибающейся талии и сочную мягкость ее небольших округлых грудей.

Кузина повела плечами, будто бы наслаждаясь наготой, не замечая тончайшей ткани, которая все еще укрывает ее, паутиной обтягивая со всех сторон. Нож она, коротко размахнувшись, вогнала в спинку скамьи в двух дюймах от виска Барбароссы. Удар выглядел обманчиво легковесным, почти небрежным, но Барбаросса отчетливо услышала скрип дерева за скрипом собственных зубов. Будь это лезвие направлено ей в грудину, без сомнения, сейчас Кузина уже пыталась бы оседлать ее разбрасывающее ноги и судорожно дергающееся агонизирующее тело.

Эта штука не походила на какой-нибудь ритуальный атам[4], как она уже себе было вообразила. Ни один адский владыка или дух не согласился бы принять в дар жертву, принесенную столь никчемным и даже уродливым орудием. Мастер определенно был пьян, когда делал его – шарообразный эфес, заменяющий простую и эффективную крестовину, оказался несимметричным, мало того, шероховатым, как старый бильярдный шар, рукоять же и вовсе выглядела хрупкой, несмотря на изрядную массивность. Это не слоновья кость, отстраненно подумала Барбаросса, пытаясь сконцентрироваться на чем-угодно кроме слов, вырывающихся у Кузины изо рта. Последнего слона убили двести лет тому назад, складывая исполинский трон для архивладыки маркиза Шакса. Что-то другое, похожее на пожелтевшую от времени хорошо залакированную древесину или…

[4] Атам – ритуальный нож, применяемый в языческих и прочих ритуалах.

- В тринадцать лет горничная случайно обнаружит тебя ночью в спальне младшей сестры – в одной ночной рубашке, но с ножницами в руках. Пришедшая в ужас мать, забыв о прислуге и правилах приличия, будет хлестать тебя по лицу, даже попытается выцарапать глаза, но ты будешь хохотать во все горло, не замечая боли – ножницы в твоей руке успели достаточно поработать для того, чтобы демон красоты, поселившийся было в теле твоей младшей сестры, вынужден был навсегда забыть про нее... Той же ночью, не дожидаясь рассвета, мать вызовет демонолога. Не дорогого специалиста, к которым прибегают в таких случаях, а того, которого быстрее всего можно доставить в замок. Никчемного сельского колдуна с трясущимися руками. Последняя обида твоего детства – истекающая горелой кровью и сукровицей печать адского владыки на твоей спине выжжена несимметрично и неровно. Неудивительно, учитывая в какой спешке ее делали... Какая досада – а ведь ты все свои тринадцать лет положила для того, чтобы превратить свое тело в заботливо свитый для этого демона домик… В первый же день четырнадцатилетия ты обнаружишь себя в старой дорожной карете, удаляющейся от замка с такой скоростью, с какой только способны гнать отцовские лошади. А на второй, к вечеру, заметишь вдали бугристую черную гору, похожую на огромную переломанную спину. Ты спросишь у возницы, что это и он, впервые удосужившись открыть рот за все время, неохотно буркнет – Броккенбург…

Освобожденная от последних кружевных оков, Кузина заливисто расхохоталась, точно демон, празднующий свободу и, заурчав, впилась в собственную грудь, принявшись самозабвенно тискать ее пальцами. Не так, как девчушки обычно тискают себя в одиночестве, осторожно и робко, с опаской исследуя собственное тело и его реакции - ожесточенно и зло, не то лаская себя, не то награждая изощренной пыткой, нарочно причиняя боль.

Жуткая, противоестественная пародия на ласку.

- Не стесняйся своего лица, милая, – прошептала она страстно, пришпоривая Барбароссу коленями, склонившись над ее лицом, - Напротив. Носи его как драгоценный дар. Как чертов орден, полученный из рук адских владык. Как благословение. Не смей его стыдится. Ты – дщерь этого мира, такого больного и такого уродливого, тебе ли стыдится кровного родства?..

Глаза Кузины сверкали в полумраке парой тлеющих огней – но не ярких, а вроде тех, что иногда можно разглядеть в сумерках над болотами. Тугие косы судорожно стегали ее по спине, точно парочка одержимых похотью адских змей, перевязанных лентами, извивающихся в сладострастной агонии.

Твоя подружка – безумная сука, - пробормотал Лжец, однако Барбаросса без труда разобрала в его голосе под нарочитой презрительностью почти неприкрытое восхищение, - Чертова чокнутая похотливая гиена, ты знала об этом?..

Барбаросса с трудом могла ответить.

Эта безумная скачка вытягивала все ее силы. Затянутая в гладкую скользкую кожу наездница не собиралась давать ей поблажек. Гарцевала на ней, точно на необъезженной лошади, то жестко пришпоривая острыми коленями по ребрам, то милостиво награждая лаской из своих щедрых, умелых и сильных рук. Это сводило с ума. Кузина бесстыдно скакала на ней, то приподнимаясь в стременах, вытягиваясь, по-кошачьи прогибая спину, то приникая к ней, как опытный наездник приникает к шее лошади, собираясь взять барьер. В такие моменты зубы Барбароссы сами собой принимались лязгать, вышибая какую-то безумную джигу.

- Расслабься, сестренка, - промурлыкала Кузина, - Мы обе слишком большие девочки, чтоб верить в любовь, верно? Это случка. Одна из тех случайных случек, что позволяют нам не перегрызть друг друга нахер!..

Сдохну, подумала Барбаросса, пытаясь схватить губами воздух, но хватая вместо него раз за разом оглушительные поцелуи Кузины, такие сильные, что губы делались на миг бесчувственными, будто бы обожженными. Как есть, сдохну. Сердце не выдержит этой безумной гонки. Я рухну в канаву, точно загнанная до смерти лошадь. Интересно, снизойдет ли Кузина для того, чтоб ласково потрепать меня по остывающей щеке, прежде чем закопать на клумбе с бегониями, как свои прочие мертвые игрушки…

Некоторых лошадок, воображающих себя строптивыми, очень просто окрутить. Достаточно угостить их сахаром и погладить по носу. Уже очень скоро они позволяют нацепить на себя седло и заплести в гриву красивые ленты. Бьюсь об заклад, если эта сучка как следует тебя пришпорит, к утру вы будете уже в Ильзенбурге!

Лжец даже не пытался изобразить смущение. Напротив, жадно наблюдал за происходящим, приникнув к самому стеклу. Барбаросса отчетливо видела жадный блеск его тусклого, похожего на отравленный самоцвет, глаза.

Сука! Он пялился на них, не делая даже попытки отвести взгляд. Возможно, это зрелище и не возбуждало его – слишком мало плоти, да и в той никогда не текли горячие человеческие соки – но определенно заинтересовало. Барбаросса стиснула зубы. Есть суки, способные спариваться на глазах у прочих сук, точно остервеневшие от ласки волчицы, но ей самой делалось не по себе от этого взгляда. До чертиков неуютно, когда какое-то существо, сидящее в банке как лабораторный препарат, пристально изучает, как ты дергаешься на чертовой скамейке, точно пришпиленная булавкой издыхающая жаба…

Отвернись, чертов выродок! Не пялься на меня! Я не собиралась… Ох!..

Не собиралась? – вкрадчиво переспросил Лжец, - Не собиралась что? Не собиралась отдаваться ей на скамейке в парке, как малолетняя нимфетка, которую изящная фройляйн лишь позовет пальчиком, пообещав сладкую конфету? Ну конечно. Ты же сестра Барбаросса, отважная «батальерка», легенда Броккенбурга, гроза никчемных сук, будущая великая ведьма, правая рука Каррион… Кто бы мог подумать, что некоторые крепости, которые годами готовят к самой страшной осаде, распахивают свои ворота едва только на горизонте появится дымка…

Руки Кузины остервенело впились ей в грудь, точно пара голодных падальщиков. Их хватка была столь сильна, что Барбаросса на несколько секунд перестала дышать.

- Какие дивные плоды, - пробормотала Кузина, сладко жмурясь, - Давай-ка избавим их от лишней кожуры…

Прежде чем Барбаросса успела вздохнуть, пальцы Кузины впились в ворот ее обожженного, висящего клочьями дублета и потянули в стороны, распоров грубую ткань так легко, будто это был шелковый кружевной платок. Вниз, под скамью, посыпались градом чудом уцелевшие пуговицы.

Барбаросса увидела собственные груди, судорожно вздымающиеся и опадающие под верхней рубахой. Кузина потерлась о каждую из них щекой, протяжно урча, осторожно пробуя на зуб.

Ух, сука…

Барбаросса и не предполагала, что в этих двух кусках мяса, которые принято носить на груди, может быть сосредоточено так много нервных окончаний. Ее тело точно включили в гигантскую цепь светящихся адских рун, заставляя пропускать один разряд за другим, холодные и обжигающие вперемешку.

Так вот что ощущают изысканные дамы, которых лапают на сцене, когда хихикают и краснеют. Они не просто кокетничают, хлопая ресницами, чтобы зрители первых рядом могли сполна насладиться их декольте. Они в самом деле испытывают это.

Блаженство. Муку. Стыд.

- Не сдерживай себя, Барби, - прошептала Кузина, приникнув к ее лицу так близко, что она опять ощутила тонкий аромат жареной рыбы, - Ты ведь знаешь, что любви на самом деле не существует? Любовь – это защитная реакция нашего воображения, ткущего лицемерный саван для прикрытия животной похоти…

Я не хотела этого, подумала Барбаросса, с ужасом ощущая, как ворот ее рубахи начинает опасно потрескивать в сильных пальцах Кузины. Черт побери, не хотела…

Гомункул хихикнул. По-ребячески, точно проказливый школяр, подложивший почтенному профессору вместо губки дохлую крысу.

Не хотела? Черта с два! Ты делила со мной свою кровь, Барби, так не оскорбляй меня этой никчемной ложью. Хотела. Очень хотела – с того самого мига, как увидела. Хотела отведать это миндальное пирожное в розовых кружевах, невинное, как дитя и опытное, как вавилонская шлюха. Ненавидела, презирала – но отчаянно хотела.

Кузина сорвала с нее верхнюю рубаху, нетерпеливо и яростно. Барбаросса на миг запуталась было в рукавах и горловине, но почти тот час вынырнула, захлебываясь, точно из омута, в панике пытаясь оттолкнуть хищные пальцы Кузины, скользящие по ее прикрытой одной лишь тонкой нижней сорочкой груди.

Агония. Мука. Ужас.

Вожделение. Обреченность. Страсть.

Дьявол, нет. Она никогда не хотела этого. Даже не помышляла. Даже не…

Хотела, - Лжец был неумолим, - Помышляла. Рисовала в воображении. Просто не могла. Забавно, верно? Весь Броккенбург уверен, что вы спите с Котейшеством и только ты знаешь, что ваши отношения по-сестрински непорочны. Что ты никогда не осмелишься прикоснуться к ней иначе, чем в шутку, что слишком боишься увидеть ужас в распахнувшихся глазах цвета гречишного меда…

- Ты когда-нибудь задумывалась о том, что всеми нами, сколько бы нас ни существовало в мире, руководят всего три чувства – случка, страх и голод? С точки зрения адских владык мы, должно быть, что-то вроде насекомых…

- Ты когда-нибудь задумывалась о том, что всеми нами, сколько бы нас ни существовало в мире, руководят всего три чувства – случка, страх и голод? С точки зрения адских владык мы, должно быть, что-то вроде насекомых…

* * *

Барбаросса пыталась стискивать зубы, но пальцы Кузины, эти чертовы всезнающие прыткие чертовки, скользили по ее телу, легко отпирая все тайные засовы, рождая сотрясающую все тело дрожь, заставляя ее чресла пропускать через себя пульсирующие вспышки адской энергии. Они впивались в ее промежность сквозь бриджи, превращая ее клитор в агонизирующую вспышками тепла и сладких судорог жемчужину. Они сжимали ее груди под дублетом, так страстно, будто намеревались раздавить, и упоенно терзали их. Они…

- Можешь считать меня старомодной, Барби, но я всегда находила старый добрый трибадизм[5], которым баловались еще наши бабушки, чертовски скучным занятием…

[5] Трибадизм – форма непроникающего секса, при котором партнеры стимулируют половые органы друг друга путем трения.

Барбаросса замерла, на миг окостенев, когда рука Кузины, точно хищный сиамский паук, ныряющий в прореху доспеха, нырнула к ней в бриджи и целеустремленно поползла к промежности, оставляя на зудящей коже острые оттиски ногтей.

Нет. Только не это. Пожалуйста.

Она никогда и не помышляла о том, чтоб завалить Кузину или кого-то из ее паукообразных сестер в роскошных жемчугах. Она всегда презирала эту разряженную в шелка братию с их арсеналом из блядских приемчиков и смертоносных интриг. Это все чары. Какие-то чертовы «бартианские» чары, вскружившие ей голову – что-то сродни чарам розенов. Не удивительно, что Кузина так загорелась желанием пригласить милочку Кло к себе в гости… Она просто использует такие же трюки на других ведьмах, чтобы соблазнить их, затащить в койку и…

Хер там, - Лжец явственно ухмыльнулся, - Она чиста.

Что?

Чиста! – резко повторил он, - Чиста как платье невесты перед первой брачной ночью. Я имею в виду чары, конечно. Если бы она попыталась использовать какие-нибудь штучки, я бы почувствовал возмущение в магическом эфире. Все по-честному, Барби. Это был твой выбор.

Барбаросса ощутила, что ее губы шевелятся, что-то нечленораздельно бормоча, но сама не знала, что. Возможно, это была сумбурная молитва адским владыкам, лишенная смысла, заключающая в себя лишь глухое отчаяние вперемешку со сладострастным ужасом.

- Посмотрим, что ты хранишь в своей корзинке с рукоделием, Барби…

Пальцы Кузины, прорвавшись сквозь густую поросль на лобке, ущипнули ее за складку крайней плоти, но не зло и не страстно, а нежно, немного дурачась, как щипают друг дружку хихикающие подруги. Ловкие, сильные, они ориентировались в бриджах Барбароссы так легко, будто прожили там всю жизнь. Барбаросса знала, что за этим последует. Но едва не вскрикнула, когда палец Кузины мягко нажал на ее клитор, погрузившись в нее почти наполовину.

Ее словно протянули по спине плетью, тело выгнулось так, что затрещали все кости. Это была пугающая реакция, странная, не понятная ей самой, но Кузина лишь понимающе хмыкнула.

- С девочками – как с пистолетами, Барби. У некоторых чертовок очень чуткий спуск…

Второй палец, почти не колеблясь, нырнул вслед за первым. И третий. И, кажется, четвертый.

Барбаросса всхлипнула, рефлекторно пытаясь поймать руку Кузины, хозяйничающую у нее между ног. Прихлопнуть, как насекомое. Но вторая рука Кузины мягко придержала ее за подбородок.

- Не надо.

Лжец шевельнулся в своей банке, устраиваясь поудобнее.

Знаешь, сиамские джунгли кишмя кишели насекомыми. Старик рассказывал, некоторые из них, наглотавшись той отравы, которой императорские чернокнижники щедро угощали их хозяев, демонстрировали забавные, прежде не свойственные их виду, привычки. Так, самки-богомолы, вступая в соитие с самцом, вместо того, чтобы закончить дело, а после отобедать его головой, частенько совмещали оба процесса воедино. Спаривались и пожирали самца одновременно. Милый романтический ужин. Как думаешь, у твоей подруги нет сходных привычек?..

- Иногда мне кажется, что мы сношаемся только для того, чтобы услышать чужой стон, - Кузина провела языком по губам, - Нам так нравится этот древний звук, который мы учились извлекать из других людей при помощи ножей и копий, что мы создали целый запутанный свод правил и норм – чтобы слышать его почаще…

Сука, подумала Барбаросса, пытаясь сражаться со сладостными конвульсиями, пронзающими ее всякий раз, когда пальцы Кузины шевелились внутри нее.

Чертова сука.

Она может сколь угодно прикидываться похотливой гиеной, ее пальцы, даже даря ласку, остаются холодны и расчетливы – как у золотошвейки, держащей в руках тончайшую иглу, выполняющей сложную кропотливую работу.

- Прекрати зажиматься, Барби. И я угощу тебя лучшим сортом горького мороженого, который тебе только доведется пробовать…

Пальцы Кузины играли с ней, ныряя по очереди в ее вагину, то ласково и нежно, то стремительно и властно, нарочито грубо. В этот миг Барбаросса любила их всех – каждый палец даровал ей особенное наслаждение, каждый был особенным видом блаженства, сортом драгоценного вина. От некоторых прикосновений она обмякала, ощущая, как блаженно обмирает чертова похотливая дырка, которую адские владыки за каким-то чертом оборудовали в ее теле. От других ее колотило, точно в лихорадке, заставляя разбрасывать по скамье руки и судорожно дышать.

Черт, закрой пасть, Барби! Ты начинаешь подвывать – на этот звук со всего «Хексенкесселя» стянутся другие желающие поразвлечься!

Барбаросса попыталась сдерживать себя, но с таким же успехом можно было пытаться сдержать Мульде[6] по весне при помощи рваной рыбацкой сети… Ее тело больше не хотело ей подчиняться, оно стонало и пело от прикосновений Кузины, оно хотело слиться с ней воедино и мучительно плавилось, точно мягкая медь.

[6] Мульде – река в Саксонии, один из притоков Эльбы.

Приди в себя, Барби, рявкнула она сама на себя мысленно.

Приди в себя, пока не утонула в собственных соплях!

Ты развлекаешься не с наивной школяркой, готовой отдаться на скамейке хоть всем адским владыкам разом, ты развлекаешься с «бартианткой». Кузина – не просто опасная циничная сука, она – истая дочь «Ордена Анжель де ля Барт» до кончиков ногтей, которые как раз сейчас ласкают тебе промежность. Она – не развратница, хоть и выглядит как воплощенный дух соития, она – хищник. Первоклассный хищник, вооруженный не только острейшими зубами, но и тайным знанием об устройстве и желаниях человеческого тела.

Расчетливый и мудрый паук в теле юной трепещущей бабочки.

Если она решила заглянуть тебе в штаны, крошка, то не потому, что вдруг почувствовала непреодолимое желание вознаградить любовью чудовище с изуродованным лицом. Никто и никогда во всем Броккенбурге не предлагал тебе раздвинуть ноги – даже тем, кому ты не внушала ужас, ты внушала отвращение. И, черт возьми, немало для этого сделала. Многие в этом городе охотнее переспали бы с круппелем, утратившим человеческий облик, чем с тобой, неистовой сестрицей Барби из «Сучьей Баталии»...

- Ад с младых ногтей учит нас, что в жизни ничего не бывает бесплатно, - задумчиво обронила Кузина, не переставая ритмично погружать пальцы в ее стонущую и всхлипываюшую промежность, - Может, потому, спариваясь друг с другом, мы всякий раз ощущаем на дне души тяжелую муть вроде лабораторного осадка, состоящую из неловкости, стыда и вины? Может, этим наша душа платит за все то удовольствие, которое получило тело?..

Урча и подвывая, Барбаросса потянулась навстречу Кузине, неумело пытаясь приласкать ее в ответ. Наверно, это выглядело нелепо и смешно. По-детски глупо. Переломанные пальцы беспомощно скользили по блестящей черной шкуре Кузины, не в силах ни зацепиться, ни поцарапать этот чертов защитный покров. Единственное, что она смогла – зацепившись за шею Кузины, заставить ее склониться над собой и впиться губами в ее упругую, облитую черным, грудь, заманчиво покачивающуюся у нее перед лицом.

Эластичная черная ткань оказалась такой упругой, что не зацепиться и зубами. Барбаросса ощутила лишь солоноватый привкус бараньего жира, которым Кузина смазывала свой комбинезон.

Кузина негромко засмеялась. Ее пальцы, нырявшие один за другим в ее лоно, дарующие ей одну блаженную судорогу за другой, внезапно сомкнулись все вместе, образовав подобие наконечника копья, и вдруг нырнули так глубоко, что ночное небо Броккенбурга зазвенело от множества полыхнувших перед глазами зеленых искр, а ноги Барбароссы, рефлекторно распрямившись, лягнули пустоту по сторонам от «бартиантки».

- Вы никогда не играете со своими сестрами в ловлю жемчуга, Барби? Во имя всех адских сил, ну и скука, должно быть, царит у вас в Малом Замке… Я знаю много игр, чтобы скоротать время. В некоторых из них я ужасно неловкая. В других… - дрожь ее пальцев, мягко впившихся в клитор, заставила Барбароссу тонко вскрикнуть, - в другие я немного научилась играть. Тебе нравится, Барби? Тебе нравится так? Если нет, я могу пригласить папеньку?

- П-папеньку?.. – заржавевшие челюсти с трудом размыкались, навык членораздельной речи она утратила еще раньше, но кое-какие слова ее обмякшая глотка еще способна была выдавить из себя, - Ч-что это, ч-черт возьми, должно значить?

Кузина улыбнулась.

- Мы, девочки, порой так привязаны к своим родителям, особенно к отцам… Старшие сестры говорят, это называется Penisneid[7], но мне кажется, они все усложняют. Просто нам нужно чувствовать твердое начало, вот и все.

[7] Penisneid – стадия психосексуального развития женщины по Фрейду, выражающаяся в «зависти к пенису» и характеризующаяся переходом от привязанности к матери до соперничества с ней.

- Твой отец здесь? – Барбаросса резко дернула головой, пытаясь оглядеться, но рука Кузины, отпустив измятую грудь, мягко придержала ее за подбородок, - Где он?

- Да вот же он, рядом с тобой. Слева.

Барбаросса резко повернула голову. Слева от нее никого не было. Ни души, ни тени. Один только нож, глубоко загнанный Кузиной в спинку скамьи. Тот самый нож, при помощи которого она высвобождалась из оборок и кружев, разрезая на себе платье. Тот самый, который поначалу порядком напугал ее и который она толком не успела рассмотреть.

Здесь и смотреть было не на что. Неказистое оружие, поставить на котором клеймо не решился бы даже самый никчемный мастер. Короткое лезвие, несуразно массивная рукоять, выглядящая ненадежной и хрупкой, вроде бы из какого-то пожелтевшего, покрытого слоем лака, дерева… Нелепая гарда, не способная толком защитить пальцы, похожая на какую-то сушеную грушу… Черт, детьми в Кверфурте они и то делали себе ножи поприличнее из старых подков! Или…

Гомункул хихикнул.

Иногда ты кажешься мне дьявольски прозорливой, Барби, но иногда простодушна как луговой цветочек. Где ты обитала последние три года, хотел бы я знать? В школе мадам Випперманн ? Это же…

Барбаросса и так поняла. С опозданием, но сообразила. Спасибо, блядь. Поняла, для чего ему это несуразное утолщение вместо навершия, для чего этот нелепый шарообразный эфес…

Это не нож, подумала она. Это чертов сушеный хер с торчащим из него лезвием. Вот это что. Кто-то приспособил его вместо рукояти для ножа. Чертова больная на всю голову извращенка…

Кузина хихикнула, поймав ее взгляд.

- Год назад, когда мой папенька скончался от несчастного случая, маменьке пришлось послать за мной карету. Хотя, мне кажется, куда охотнее она послала бы за мной наемных убийц или даже задушила своими собственными руками, памятуя о некоторых моих детских шалостях. Но ей пришлось соблюсти традиции. В конце концов, я имела законное право на свою долю наследства.

Пальцы Кузины вновь начали мягко и осторожно пощипывать ее клитор, заставляя Барбароссу тяжело дышать, цепенея от разливающегося внутри живота и в промежности гнетущего, тяжелого, но такого сладостного ощущения. Это было жутко и восхитительно одновременно – будто внутри нее зарождалась, крепла и искала выхода какая-то могущественная магия, вызревавшая в теле. Цинтанаккар жадно заворочался в боку, впитывая эманации этой магии, жадно подбирая невидимым языком крохи…

- Что мне было выбрать? Я не хотела надорваться, таща сундук с монетами. Не больше толку было от папашиных ржавых трофеев, просроченных векселей и коллекции курительных трубок. Нет, я выбрала нечто небольшое, что можно было унести с собой. Не очень обременительное, не очень тяжелое. Правда, мне пришлось взять мою часть наследства тайно. Мне кажется, ни мать, ни сестры не одобрили бы моего выбора. Но я справилась. Пробралась к смертному ложу и… Знала бы ты, как это было непросто! Сперва заспиртовать, потом высушить, так, чтоб не лопнула кожа… А уж запах!..

Барбаросса ощутила легкую тошноту, которая мгновенно превратилась в пароксизм звенящего блаженства, когда пальцы Кузины вновь принялись за дело, сосредоточенно ныряя в ее лоно – один за другим, мягко, но уверенно, точно рука опытного партнера по аллеманде, погружающая тебя в сложный, состоящий из тщательно просчитанных интервалов, ритм…

- Это… - Барбаросса всхлипнула, пытаясь сохранить трезвость мысли, но ощущая, как движения пальцев Кузины увлекают ее в бездну, полную могучих, странных и жутковатых течений, - Это ты его… Аа-ах!

Кузина вновь рассмеялась.

- Черт! Я же сказала, это был несчастный случай. Несчастный случай на охоте. Ну и странная же ты, Барби!

- Ух-у-уух!.. – отозвалась Барбаросса, хотя еще мгновение назад хотела сказать «Ни хера я не странная!» - это пальцы Кузины, хитрые плутовки, наигравшись с клитором, вновь вошли внутрь нее. Не резко и поспешно, как входит неуверенный в себе гость - мягко и гладко, как нож входит в родные, для него сработанные, ножны. Без резких толчков, без судорожных метаний, но так уверенно и легко, что ее пронзило глубокой судорогой до самой серёдки души, а полыхающее лоно выстрелило невидимым фейерверком из звенящих золотых искр и мягких розовых лепестков.

Это было… словно… словно…

Наверно, так ощущаешь себя на дне огненной ямы, подумала Барбаросса, чувствуя, как тело тает, не в силах более сучить ногами, а изо рта против ее воли вырываются душераздирающие кошачьи стоны. Так говорили старики-углежоги, заседавшие в трактире с утра до ночи вместе с отцом, сами черные и закопченные, как старые идолы. Будто бы человеческое тело, оказавшись в огненной купели, испытывает ужасные страдания лишь полминуты, не более того – ровно столько надо огню, чтобы сожрать и выжечь все заключенные в нем тончайшие нервные волокна. После того тело уже не может чувствовать боли. Напротив, в те короткие секунды существования, которые у него остаются, он ощущает блаженство – такое, какого не ощущал всю свою жизнь и какого не мог вообразить. Его кости лопаются от жара, плоть стекает с них, окутываясь коптящим от жира желтоватым огнем, кожа превращается в почерневшие кружева, язык мечется во рту, точно агонизирующая змея в огненной клетке – но ничего из этого человек уже не чувствует. В последние секунды своего существования пламя уже не кажется ему обжигающим, нет, оно кажется нежным и ласковым, как материнская рука…

Вот почему если тело успевают быстро достать из огня, до того, когда оно превратилось в труху, на опаленном лице с треснувшими костями и спекшимися с мясом зубами часто обнаруживают широкую жуткую ухмылку…

Лжец чертыхнулся.

Поверить не могу, что ты думаешь о подобных вещах в такой момент! Это по меньшей мере отвратительно и…

Заткнись, подумала Барбаросса, ощущая, как к горлу подступает сухой колючий озноб, предвестник страшной окончательной судороги, за которой уже нет ничего – ни Котейшества, ни Цинтанаккара, ни Броккенбурга, ни даже Ада…

* * *

Пальцы Кузины играли с ней, награждая все новыми и новыми видами ласки. Это была не механическая работа, это была игра, тонкая и сложная, вроде той, что разворачивается на сцене в фантасмагорическом представлении, в котором актеры на ходу меняются ролями, мгновенно облачаясь в новые одежки. Они проникали в нее с предупредительной осторожностью неопытной школярки – такой явственной, что Барбаросса ощущала в себе испуганную дрожь трепещущих юных пальцев. Однако мгновением позже они превращались в требовательные и жадные пальцы прожженной блудницы, действующие так ловко и проникающие так глубоко, что оставалось лишь всхлипывать, позволяя им творить все, что заблагорассудится. Еще мгновение – пальцы Кузины делались тяжелыми грубыми пальцами лесоруба или кузнеца. Лишенные чуткости, с трудом понимающие устройство женского естества, они слепо тыкались внутри нее, однако вызывали сладостные судороги своей неумелой нежностью, точно какое-то большое животное старательно пыталось ублажить ее, компенсируя звериным прилежанием отсутствие опыта и такта… Барбаросса успевала вскрикнуть раз или два – на смену им приходили ловкие и сильные профессорские пальцы, узловатые, методичные, строгие, но обжигающие ее влагалище холодным огнем зрелой сосредоточенной страсти.

Ее точно ласкали двести человек одновременно, сменяя друг друга, и каждый из них был вдохновенным любовником, лучшим в своем роде. Она бы давно кончила, не выдержав этого напряжения, но Кузина, откровенно забавляясь, ловко удерживая ее на той грани, на которой вожделение сводило ее с ума, но все никак не могло разрешиться, превращая ее в воющего в кандалах похоти голема, покорного чужой воле и беспомощного.

Она уже стерла себе язык и губы, вылизывая облитые упругой гладкой тканью груди Кузины. Стерла, но все равно не могла остановиться. Мыча и постанывая, елозила задницей по скамейке, точно чертова марионетка, полностью покорная чужим пальцам…

Черт, еще немного – и она растает нахер, как кусок грязного льда теплым апрельским утром. Истечет грязной жижей на землю, запачкав сапоги утомленным беспорядочной случкой чертовкам, с рассветом возвращающимся по домам из «Хексенкесселя»…

Возможно, тебе стоит перехватить инициативу? – ухмыльнулся Лжец, - Пока игра идет лишь в одни ворота, если ты понимаешь, что я имею в виду.

В одни ворота?.. Черт. В другое время ей потребовалось бы некоторое время, чтобы понять смысл его никчемного каламбура, но сейчас… Нет, сейчас ей не нужны были намеки. Не такая уж она тупая сука. Сообразила и сама, несмотря на то, что рассудок норовил превратиться в россыпь битого стекла.

Промежность Кузины была в каких-нибудь пяти дюймах от ее лица. Обтянутая гладкой черной тканью, она лоснилась, точно изысканный плод, заключенный в тонкую кожуру, но в то же время пряталась в тени, представляя собой пятно пульсирующей темноты между сильными ногами «бартиантки», сдавившими ее бедра. Достаточно близко, чтоб дотянуться рукой… Барбаросса тяжело задышала, пытаясь совладать с собственным телом, норовящим предательски обмякнуть и сотрясаемого десятками сладострастных спазмов. Ее пальцы хорошо управлялись лишь с ножом, они никогда не умели толком ласкать - даже когда были целы - нелепо думать, будто она сможет подарить Кузине хоть какую-нибудь ласку…

Правая рука Барбароссы, осторожно двинувшись вперед, прикоснулась к промежности Кузины. Переломанные пальцы, скрытые слоем бинтов, стиснутые обломкам стали, сделались болезненными пульсирующими сгустками, не более чувствительными, чем загрубевшие пятки. Но все же Барбароссе показалось, что между ног у Кузины она нащупала не податливое углубление с мягко очерченной вертикальной щелью, похожей на контуры верблюжьего копытца, а нечто куда более объемное, ворочающееся под гладкой тканью, бугрящееся… Черт, уж не наделила ли природа в самом деле эту суку строением гиены[8], успела подумать Барбаросса, ощутив, как Кузина вздрогнула. Было бы охерительно забавно…

[8] Половые органы самок гиены устроены необычным образом – из-за сильно увеличенного клитора и большой мешковидной складки они напоминают половые органы самца.

- Не надо, сестренка, - Кузина улыбнулась ей, нависая сверху, - По крайней мере, не сейчас.

Ее свободная рука мягко ухватила ее за запястье и отвела в сторону.

- Черт, я просто хотела…

- Помнишь, я говорила тебе, что в юности баловалась чарами Флейшкрафта? Такие фокусы не проходят даром для человеческого тела. В некоторых местах я… - Кузина прикусила губу, - Скажем так, я не совсем похожа на тех девчонок, что рисовали Климт и Циглер, пачкая штаны. Скорее, что-то из Босха или Брейгеля-старшего. Прекрати, Барби. Расслабься. Ты уже подарила мне поцелуй, помнишь? Все остальное я сделаю сама…

И она сделала. Сделала так, что Барбароссу выгнуло дугой на скамейке, а позвоночник предательски затрещал. Она больше не пыталась протянуть руки к Кузине, она думала лишь о том, как не откусить себе губы…

- Ты такая неловкая… - пробормотала Кузина, - Такая неискушенная. Такая…

- Страшная, - процедила Барбаросса сквозь зубы, - Ты это хотела сказать?

Кузина негромко рассмеялась.

Ее пальцы выскользнули из Барбароссы, влажные и кажущиеся облитыми лунным перламутром. Кузина улыбнулась, разглядывая их на свет. Не похотливо, скорее, со снисходительным интересом, как рассматривают какую-нибудь умилительную штуку, созданную руками ребенка – кривую пепельницу, слепленную из глины, аляповатую фигурку или жалкий букетик полевых цветов. Улыбнулась – и провела влажными пальцами вокруг своих глаз и рта, будто нанося изысканный вечерний макияж.

Барбаросса затрепыхалась было, пытаясь восстановить контроль над телом, но не успела, потому что Кузина легла ей на живот, устроившись подбородком у нее на груди, пальцы вновь скользнули между ног, но в этот раз не забрались внутрь нее, а затрепетали в вульве, точно раненные ласточки.

- Это должно быть где-то здесь, - произнесла она задумчиво, не то лаская что-то, не то нащупывая, похожая в эту минуту на увлеченную своей работой взломщицу, - Три дюйма вглубь, за лобковой костью и уретрой… Ага… нашла!

Наверно, она в самом деле что-то нашла, потому что Барбаросса вдруг захлебнулась собственным стоном, а между ног у нее словно заструился горячий ручей жидкого золота. Это было… это было как…

Ты сейчас лопнешь, - пробормотал Лжец не без опаски, - ну и славно же она тебя накачала…

- Готова поспорить, ты и не знала про эту маленькую штучку, - Кузина рассмеялась, точно этот стон, вырвавшийся из нее, был отпущенным в ее честь изысканным комплиментом, - Как и о многих прочих, сокрытых в твоем теле. Ах, Барби, Барби… Не в моих правилах обсуждать старших сестер, но иногда мне кажется, что Вера Вариола делает большую ошибку, оберегая вас от науки любви. Вся эта ваша беготня с рапирами, все эти замшелые представления о чести, ветхие, как рассыпающиеся от времени платки столетних фрейлин, все эти ваши жуткие облачения, словно стащенные из дедушкиного шкафа… Вы никогда не даете балов, не устраиваете оргий, не закатываете пирушек. Вся ваша жизнь – какой-то тягостный и долгий подвиг, который вы совершаете из соображений верности неизвестно каким традициям. Наверно, это очень… утомительно и скучно – быть «батальеркой».

Барбаросса попыталась садануть ее локтем в подбородок, но, конечно, промахнулась – по-змеиному ловкая Кузина легко отстранилась. И нанесла ответный удар, вновь нажав на ту самую чертову точку в ее срамной дырени, от прикосновения к которой Барбароссу отбросило на спинку скамейки – точно в нее саданул исполинский разряд Махткрафта, трещащий как тысяча завязанных в клубок молний.

- Тебе нравится, Барби? Мы называем эту точку точкой «Г» - во славу герцога Гремори, величайшего в адских безднах знатока женского тела…

Барбаросса не знала, что это за точка, знала только, что если Кузина надавит еще сильнее – ее разорвет нахер пополам. Она замычала сквозь зубы, пытаясь сдерживать себя, но один-единственный палец Кузины был сильнее всех мышц в ее теле. Его небрежное движение управляло всеми ее движениями, даже дыханием.

- Вы никогда не играете друг с другом, верно? Не шалите, придумывая шалости и новые игры? Не отправляетесь куда-нибудь, чтобы весело провести ночь? - Кузина поджала губы, блестящие от того сока, который ее пальцы добыли из недр сотрясающейся Барбароссы, - Наверно, вы воображаете себя ужасно взрослыми с этими вашими рапирами и правилами чести, но пф-ф-фф! Такими вещами можно баловаться в четырнадцать, когда еще не приелись куклы и неловкая подростковая мастурбация. Но сейчас?.. Вам еще не надоело?

Всегда такие холодные и чопорные, с этими вашими платками на рукаве, вы думаете, что выглядите охерительно по-взрослому, Барби, но знаешь, все прочие старшие ковены глядят на «батальерок» как на заигравшихся девчонок, перечитавших Шиллера и вообразивших себя ландскнехтами.

Всякий раз, когда она пыталась возразить или отстраниться, палец Кузины нажимал вновь – и Барбароссу вновь отбрасывало на спинку скамьи, заставляя беспомощно сучить ногами, точно жука. Чертова дьявольская точка… Она прожила шестнадцать лет, не имея представления о том, что в ее теле сокрыто такое серьезное оружие, а Кузина отыскала его в три минуту – и вот уже спокойно вертит ей, как хозяин уличного «кашперлетеатра» вертит неказистой тряпичной куклой, управляя ее членами при помощи пальцев через дыру в промежности.

- Ах, черт!.. - пробормотала вдруг Кузина. Ее пальцы не вынырнули наружу, но на миг обмякли внутри нее, утратив свою колдовскую силу.

- Что?

Мгновением позже она и сама поняла – что.

* * *

За треском скамейки, ходящей под ней ходуном, треск расходящихся кустов был едва слышен, однако достаточно отчетлив, чтобы ее инстинкты пробудились, вяло лязгнув зубами. Оглушенные новыми чувствами и пульсирующей истомой, они не имели достаточно сил, чтобы заставить ее подскочить, лишь слабо засучить ногами.

Дьявол, ты совсем расклеилась, Барби, детка, любая сука может перерезать тебе горло, а ты и не дернешься…

Сперва ей показалось, что одна из звезд, не сожранных резвящимися в небе демонами, упала на землю, превратившись в каплю тусклого янтарного цвета, потом она ощутила тяжелый запах горелого масла и поняла, что это лампа – лампа в руке какой-то суки, продирающейся сквозь заросли клематиса и неизобретательно ругающейся себе под нос.

Это не тихоня, ускользнувшая с танцев, чтобы побродить по пустынным аллеям Венериной Плеши, разглядывая пожираемые владыками звезды. И не пьянчужка, стащившая у товарок бутылку вина, чтоб раздавить ее в уединении. Не хмельное дитя «Хексенкесселя», разморенное чудовищными ритмами старого Мельхиора и накачанное спорыньей, слабо перебирающее ногами и ищущее местечко, чтобы отрубиться до утра.

Нет, эта сука, выбирающаяся с фонарем из зарослей, шумно дышащая и озирающаяся, растрепанная, взъерошенная, с горящим взглядом, была из другой породы. Хищной, уличной породы, хорошо знакомой Барбароссе.

Она и выглядела как взбудораженная ищейка, только спущенная с поводка, разве что не скребла ногой землю. Барбаросса истончившейся разгоряченной кожей ощутила ее сухой и острый, как коготь, взгляд, которым она проворно ощупывала все вокруг себя. Нет, эта сучка искала не развлечений, она искала нечто совершенно конкретное и не случайно забралась в дальний угол Плеши. Еще не догадываясь, как ей повезло, она приподняла фонарь над головой, разглядывая алею и возбужденно втягивая воздух носом. Болезненно худощавая, бледная, с безнадежно испорченной прической, полной пожухлой листвы, в дешевом обтягивающем платье из фальшивого шелка, обнажающем острые ключицы и угловатые поцарапанные колени, она не выглядела красоткой, но звериное возбуждение, свойственное всем хищным тварям, придавало ей толику очарования, заставляя глаза сверкать и делая почти миловидной. Маленький голодный зверек, возбужденно повизгивающий и чующий добычу. Добычу, которая располагалась на скамейке в пяти клафтерах от нее со спущенными штанами, изнеможенная, беспомощная, покрытая собственными соплями, любовной слизью и потом.

Барбаросса попыталась замереть, заперев в груди клокочущие дыхание, перестать двигаться, слиться со скамейкой. Если эта сука, воображающая себя охотницей, спешит, если не додумается глянуть в эту сторону, вполне может и не заметить, проскочить дальше, не заметив их с Кузиной. Герцог Абигор, покровитель всех адских упрямцев, надели твою слугу малостью твоего внимания, отведи чужой взгляд, прикрой своим плащом…

Неяркий свет фонаря дернулся в одну сторону, в другую, будто бы немного отдалился прочь по аллее, но, прежде чем она успела с облегчением выдохнуть, вдруг беззвучно вернулся и лег на скамейку тухло-янтарным пятном, безжалостно вырвав их из темноты – лежащую Барбароссу, бессильно раскинувшую руки, и Кузину, возлежащую на ней – в позах достаточно красноречивых, чтобы даже самая тупая ищейка сообразила, что здесь происходит.

Скажи, вы просто искали заколку! - хихикнул Лжец, прикрывающий лапкой сморщенное лицо от света, - А потом зацепились корсетами. Ах нет, просто помогали друг другу со шпильками. Черт, не все вещи в мире являются тем, чем кажутся на первый взгляд!..

Кузина не растерялась, когда их окатило светом. Приникла к Барбароссе, положив свою грудь ей на лицо, и принялась медленно тереться своей промежностью о ее бедро, негромко постанывая и ритмично работая рукой. Лишь клацнула негромко зубами, когда сука с фонарем неуверенно сделала пару шагов по направлению к ним.

- Привет, девочки, - сука с фонарем старалась говорить небрежно, как полагается хищнику, приветствующему собратьев, но звонкий юный голос порядком портил впечатление. Второй круг, не больше, - Что это вы тут, чертовки, делаете? Милуетесь?

Под грудью Кузины было тяжело дышать, к тому же она почти ничего не видела, но пальцы Кузины, окаменевшие в ее лоне, совершили несколько коротких размеренных движений, совершенно ясно и четко сказавших ей – замри, Барби. Не дергайся и не паникуй, все под контролем.

Барбаросса едва не зашипела. Разложенная на скамье, со спущенными штанами и задранной сорочкой, обнажающей грудь, она ощущала свою беспомощность еще болезненнее, чем наготу. Но что-то подсказало ей повиноваться Кузине, может, ее чертовы пальцы, наделенные волшебным даром… Черт, еще немного, и им достаточно будет щелкнуть внутри нее, чтобы заставить ее, как куклу, делать антраша или читать стихи или что там ей еще вздумается…

Кузина медленно повернула голову в сторону фонаря. Невозмутимо, почти царственно, с той особенной выдержкой, которую можно выработать только многими годами в «Ордене Анжель де ля Барт» и нигде кроме.

- Мы с подругой лакомимся конфетами, неужели не заметно? Мы привыкли делать это наедине.

Сука с фонарем сдавленно хихикнула.

- Конфетами? Ха! Хорошо сказано, сестренка. Конфетки-то хорошие?

Кузина улыбнулась.

- Слаще меда.

Ее губы были влажны, глаза мечтательно полуприкрыты – гримаса плотского наслаждения, которую Барбаросса не раз видела на чужих лицах или на развратных гравюрах. Кузина изобразила ее не просто пугающе достоверно – она на миг в самом деле преобразилась, превратившись в объятую похотью суку с пьяно блестящим взглядом. Ее пальцы внутри Барбароссы даже не дрогнули. Остались холодны и спокойны, как собранные пальцы пианистки.

Ей надо заниматься фехтованием, подумала Барбаросса, обмирая и тщетно пытаясь дышать под ее грудью. Она быстро бы стала любимой ученицей Каррион – с такой-то дьявольской выдержкой…

- Уж извините, что отвлекаю, – сука с фонарем сделала несколько осторожных шагов к ним, - Вы тут Барбароссу не видели часом?

- Какую Барбароссу? – деланно небрежным тоном осведомилась Кузина, - Сестру Барби из «Сучьей Баталии»? Красотку? Эту суку с печеной рожей?

- Ага. Ее самую. Прячется тут где-то, я уж и подумала…

Еще один осторожный шаг. Если бы не грудь Кузины, лежащая у нее на лице, Барбаросса уже вскочила бы на ноги. Этого требовали все ее инстинкты, отточенные, подобно разбойничьим ножам, до голубого бритвенного блеска. Но Кузина не шевелилась – и запретила шевелиться ей. Это была ее стихия. Стихия, в которой крошка Барби неминуемо захлебнулась бы, оказавшись без помощи и поддержки.

- Подумала, что она здесь?

Сука с фонарем неуверенно рассмеялась. Она не могла видеть лица Барбароссы, скрытого грудью Кузины, но она тоже была наделена инстинктами – дрожащими охотничьими инстинктами голодной суки, перебивавшими даже вбитый Шабашем страх перед старшими.

- Да нет, я просто…

- Просто решила попялиться, если бесплатно? – Кузина осклабилась, небрежно откидывая на спину тугую косу, - А может, думаешь, что она у меня здесь? А? Думаешь, я сосусь с Красоткой?

Тощая сука рассмеялась, хлопнув себя по ляжкам.

- Черт! Хер там! С ее рожи даже круппель пить побрезговал бы! – она неуверенно сделала шаг назад, - Ну, доброго вечера, сестры. Оставляю вас лакомиться. Но если хотите…

- Да?

Она переложила фонарь из одной руки в другую, запоздало поправив бретельку платья на тощем плече. Неуверенным, будто бы заученным жестом провела рукой по груди.

- Ну, я могла бы… Если вам скучно и вы не против… Могла бы…

Кузина улыбнулась ей, но не своей улыбкой, чужой – похожей на обрезок стали улыбкой Лианы Хайд, изображающей на сцене Лукрецию Борджиа[9].

[9] Лиана Хайд (1895 – 2000) – австрийская киноактриса, игравшая в 1922-м году Лукрецию Борджиа в одноименном фильме.

- Ты могла бы ползать по земле, пытаясь найти там свои губы. Сгинь. Я не делюсь своими конфетами, милочка.

Сука с фонарем сглотнула, поспешно отступая прочь, прикрывая рукой свет.

- Простите, - пробормотала она, - Простите, сестры. Доброго вам вечера…

Заросли клемантиса проглотили ее почти мгновенно. Несколько секунд еще был виден отсвет ее фонаря, но вскоре и он пропал, будто и не было.

Кузина рассмеялась, приподнимаясь.

- Милая девочка. Испуганный и злобный звереныш. Но иногда из таких получаются толковые приобретения… У нас осталось мало времени, Барби. Эту я отвела, но уже очень скоро за ней будут другие. Куда более настойчивые и нетерпеливые. Впрочем, мы уже близко…

Ее пальцы вновь расслабились, потеплели, принялись за свое, отпирая в теле Барбароссы все новые и новые тайники.

Барбаросса резко втянула воздух. Момент для бегства был упущен. Тело, освободившееся было на несколько секунд от ее чар, вновь оказалось в кандалах чужой магии, заставляющей его коченеть, одновременно обмирая от ужаса и тая от похоти.

- А если бы… Если бы она не ушла?

Кузина задумчиво провела языком по губам, все еще влажным после того, как их окропил сок ее, Барбароссы, чресел.

- Ей бы занялся мой папенька, - она кивнула в сторону ножа, вбитого в спинку скамьи, - У него две стороны, если ты заметила. Та, где лезвие и… другая. Обе заставляют сучек плакать и просить пощады, но каждая – на свой манер. Черт, не смотри ты на меня так. Я бы не стала устраивать здесь поножовщину! Я же не Вера Вариола!

Барбаросса сжалась – быть может, это палец Кузины передавил внутри какую-то чувствительную жилку, отчего ее на миг проняло холодом, а может, воображение вдруг отчетливо и ярко напомнило ей скрип тормозов замирающего возле Малого Замка «Белого Каннибала».

- Какого хера она тебе далась? – огрызнулась Барбаросса, приноравливаясь к пальцам Кузины, чтобы вновь двигаться в такт с ними, - Запала на нее, что ли?

Кузина покачала головой.

- То, что с вами делает Вера, это гадко. Она не просто дрессирует вас, она заставляет вас собственными руками отрезать самые приятные ощущения юности, точно оборки от юбки, - Кузина свободной рукой ласково растрепала ей волосы. Еще одно простое невинное движение, от которого по телу пришел приятный зуд, - Ох, прости. Я думала, ты знаешь, твоя одноглазая хозяйка – одна из самых жестоких и хитрых сук Броккенбурга.

Барбаросса вновь попыталась засадить ей локтем, но в этот раз Кузина даже не отстранилась, лишь повернула немного голову. Удар вышел столь слабым, что не убил бы и мухи.

- З-заткнись, во имя всех адских сил, иначе я тебя покалечу, - прошипела Барбаросса, извиваясь, - Никто не смеет говорить о… аа-а-аах!.. никто не…

Кузина, на миг перестав терзать ее промежность, взглянула на нее с каким-то новым чувством, которое было не вполне страстью. Возможно… сочувствием?

- Вы так до сих пор и не поняли, да? Вера Вариола – опасная хитрая сука, может, самая опасная хитрая сука в Броккенбурге, но она все еще играется в игрушки. Не в куклы – она уже выросла из этого возраста – в солдатиков. Муштра, архаичные представления о чести, нарочито пуританские нравы… Жестокие правила, фехтование и порка… Тебе ничего это не напоминает? Вы и есть ее солдатики, Барби. Солдатики, которыми она забавляется, когда не занята другими дрянными игрушками фон Друденхаусов, некоторые из которых спрятаны получше уцелевших семейных драгоценностей. И которых она без жалости ссыплет в коробку, когда наиграется. Ну, ну хмурься… По правде сказать, мне всегда хотелось узнать, каковы солдатики Веры Вариолы в постели…

- Могла бы трахнуть Холеру! – огрызнулась Барбаросса, извиваясь, пытаясь избавиться от этой сладостной изматывающей пытки, - Она бы пришлась тебе по вкусу!.. Ау-у-уух!..

Кузина легко кивнула, не прекращая движений пальцем.

- Может, я и пробовала, откуда тебе знать? Холли – умница, смелая девочка. В другой жизни ей определенно следовало бы сделаться «бартианткой»… Увы и ах, она с избытком наделена страстью, но ее страсть слишком животного рода, она не умеет использовать ее как оружие…

Барбаросса попыталась оскалиться, ощущая, как пальцы Кузины раз за разом впиваются в злосчастную точку, погружая ее в искрящуюся бездну без мыслей, выныривать из которой было все тяжелее и тяжелее.

- Тогда Ламию! Могла бы трахнуть Ламию, если тебе так…

Кузина рассмеялась.

- Во имя всех любовников и любовниц Сатаны, Барби, достаточно один раз взглянуть Ламии в глаза, чтобы понять – от этой крошки надо держаться подальше. Так далеко, как это только возможно. Не знаю, где Вера ее раздобыла и для чего собирается использовать, но я бы не стала даже предлагать ей носового платка. И скорее я трахну себя ядовитой коброй, чем позволю ей прикоснуться к себе. Поверь, это очень опасная особа… Кого ты предложила бы мне следующей, Барби? Гаргулью? Знаешь, она была бы вполне ничего, если бы отмыть ее и спрыснуть духами – по крайней мере, может удалось бы отбить запах тухлятины… Гасту? Саркому? А может…

Барбаросса попыталась пнуть ее коленом еще до того, как имя было произнесено. И почти тотчас была за это наказана, потому что палец Кузины, лишь немного шевельнувшись, заставил ее заткнуться, захлебываясь слюной, пытаясь унять сладостную дрожь во всем теле, пронзившую ее, точно сорок вогнанных по самую крестовину кинжалов.

- …Котейшество? Ах черт, прости пожалуйста, я и забыла, до чего вы, «батальерки», обидчивые… Вас можно ранить одним словом, жестом, мыслью… Чертовски слабая защита для сук, которые хотят казаться несгибаемыми ландскнехтами, а?

- Сейчас я встану, - прохрипела Барбаросса, - И вздую тебя так, что…

- Не пытайся сжиматься, Барби. Двигайся навстречу. Да, вот так, вот так… Ты отнюдь не холодный кусок угля, хоть и пытаешься им прикидываться… Черт, у меня уже свело пальцы! Ты ведь не против, если папенька к нам присоединится?

Папенька?.. Барбаросса вздрогнула, сообразив, о чем речь, а когда бросила взгляд налево, обнаружила самое страшное – господин Сушеный Хер, торчавший в спинке скамейки слева от нее, пропал, оставив только дырку от острия. Он не свалился под скамейку, как она сперва было подумала, он уже был в руках у Кузины, ее пальцы мягко теребили складки сухой кожи на его раздувшейся мошонке. И от одной мысли, что эта штука может проникнуть внутрь нее Барбаросса ощутила отвращение и ужас.

Она попыталась вскочить на ноги, но смогла лишь беспомощно затрепыхаться, как полураздавленная лягушка. Может, Кузина и была ниже нее на голову, но весила больше на несколько центнеров. Сбросить ее с себя было не проще, чем сбросить гранитный валун.

- Стой! Сука! Не смей совать в меня эту дрянь!..

- Расслабься, Барби, - Кузина поднесла чертову штуку ко рту и лизнула по всей длине, словно это была большая конфета, - Мой папенька тебя не обидит. Я прослежу за этим. Он очень деликатный.

- Я серьезно! Слышишь? Если ты…

- Черт, да заткнись ты.

* * *

Папенька вошел в нее не очень деликатно – резко, как удар дагой накоротке, чувствительно чиркнув по коже возле половых губ. Барбаросса думала, что вскрикнет от боли, но вместо крика ее губы отчего-то издали ухающий совиный звук – ее пронзило, точно навылет, звенящим серебряным копьем.

Это было больно. Больно и унизительно. Но…

Гомункул под лавкой хихикнул.

Видела бы ты сейчас свое лицо!..

Барбаросса в этот миг не видела даже ночного неба – перед глазами завертелись круги размером с тележное колесо. И всю душу, до последних ее мягких складочек, пронзило то ли жаром, то ли холодом, то ли болью, то ли блаженством… Папенька заворочался в ней, точно массивное острие кабаньего меча в жертве, вышел почти наполовину – и тотчас вонзился вновь – по ногам и промежности вновь разлилось золотое озеро, а внутренности вдруг обмерли и вяло затрепетали.

Кузина одобрительно кивнула.

- Вот так… Ад создал нас с этой штукой между ног, было бы глупо, если бы мы не попытались использовать ее себе на пользу… Чувствуешь эту дрожь внизу живота? Не пугайся, ты готовишься кончить. Все в порядке. Кончают все. Даже суровые суки из «Железной Унии».

Барбаросса попыталась подчинить себе дыхание, но не смогла – ее тело дышало в неровном всхлипывающем ритме, не подчиняясь ее желанию. Подчиняясь лишь Папеньке, который принялся методично работать, то пронзая ее навылет, будто серебряной пулей, то сладострастно ворочаясь в преддвериях души.

- Но они… они же… - с трудом выдавила из себя Барбаросса, ощущая, что от свербящего ощущения между ног сейчас лопнет точно пузырь из телячьих кишок, наполненный горячим воздухом, - Они же…

- Блюдут строгий целибат? – Кузина хищно улыбнулась, обнажив зубы, - Ну разумеется. А еще рядятся в холщовые балахоны, не носят белья, спят на жестких камнях и звенят при ходьбе от количества висящих на них шипастых вериг. Не ведьмы, а чертовы ледяные утесы, которым чужды все человеческие слабости… Знаешь, они в самом деле упражняются по восемь часов в день, не считая университетских занятий. Упорно укрощают свою плоть, будто намереваясь совершить трансмутацию, превращающую тело в камень. Они умеют не есть по месяцу и проламывают голыми пальцами пятидюймовую доску. Напрасные старания. Их тело устроено на человеческий манер – хотят они того или нет…

- Ты… - каждый вдох давался Барбароссе ценой немалого напряжения, ее колотило, словно в лихорадке, а промежность готова была зарыдать человеческим голосом, но одна только мысль о том, что существо, облаченное в грубую дерюгу, бесчувственное и без эмоциональное, как камень, способно спариться с человеческим телом, вызвало у нее изумление, - Черт, ты правда трахалась с «униаткой»?

Кузина ухмыльнулась, не прекращая работать чертовым Папенькой. Он был не просто инструментом в ее руках, они работали словно единое целое. Кузина блаженно щурилась всякий раз, когда Папенька устремлялся внутрь, и страстно выдыхала, стоило ему вынырнуть обратно. Ее глаза затуманились, будто она и сама ощущала то, что ощущает Барбаросса, но в иной, смешанной палитре, в иных, куда более тонких и сложно устроенных оттенках.

- Не я. Голубка, одна из моих сестер. Это было ее домашнее задание. Не знаешь, что такое домашнее задание? Ну конечно, у вас в Малом Замке единственное развлечение – это торжественная порка… Каждую неделю сестра Капеллина, наша хозяйка, выдает младшим сестрам домашнее задание. Знаешь, что-то вроде небольшого урока. Иногда оно вполне обычного свойства, иногда каверзное или хитрое, иногда требует чертовски напрячь фантазию или выдержку… Голубке как-то раз выпало трахнуть «униатку». И знаешь, это оказалось не так сложно, как ей думалось! Нет такого камня, в котором не было бы замурованной крупинки жизни. Нет такого замка, у которого не было бы тайного хода. Голубка угостила ее водой жарким днем – не вином, простой колодезной водой, им запрещено пить вино – и спросила дорогу. Невинно, как начинаются все самые невинные вещи на свете. Одни слова сами собой тянут за собой другие слова, одни касания – другие касание… Некоторые камешки совсем не так крепки, как выглядят! Через два часа они уже кувыркались в каком-то сарае, с ног до головы перемазавшись в муке и масле. Вот тебе и каменная строгость, вот тебе и укрощение плоти… Правда, Голубка не очень-то торжествовала после этого. Домашнее задание она выполнила, но еще неделю, покидая «Новый Иммендорф», ей приходилось надевать глухое платье с мантильей – униатская сука в своих объятьях помяла ее так, будто Голубка развлекалась в компании пары мельничных жерновов… Это еще что! Милде однажды выпало поцеловать лошадь в задницу, причем на улице, у всех на виду, в воскресный день! Она рычала и бранилась так, что слышно было на весь Броккенбург, а мы еще две недели нарочно отказывались целовать ее в щеки и кривились при ее виде, точно от запаха навоза. Ну и корчило же ее, ты бы видела!..

Барбароссе было похер на неведомую Милду и на ее проблемы. Она задыхалась и дрожала – сушеный хер в руке Кузины не давал ей пощады, заставляя вновь и вновь судорожно дрыгать ногами, захлебываясь собственным криком. Это длилось слишком долго. Безумно долго. Еще минута – и она рехнется – высвобожденные шаловливыми пальчиками Кузины энергии попросту разнесут ей голову…

- Ты уже на пороге, - сообщила ей Кузина, заговорщицки улыбаясь, - Чувствуешь, будто вот-вот лопнешь, точно прохудившийся походный барабан? Чувствуешь эти ледяные мурашки на бедрах? Чувствуешь, что в тебе сейчас лопнет раскаленная колба, а тебя саму выплеснет из тела? А чресла будто бы отнимаются, сосредотачивая в себе пламя Ада?

Барбаросса попыталась ответить – нет, блядь, ни хера такого не чувствую! – но обнаружила, что способна изъяснятся одними только отрывистыми гласными, рвущимися из нее, как пар из прохудившегося чайника:

- А, а, а, а!

- Говорят, в такой миг наша душа ближе всего к Аду, - задумчиво произнесла Кузина, - Сердце колотится так, что вот-вот лопнет, кровь кипит в венах, тело бьется в агонии… В этот миг разум, охваченный смертельной горячкой, готов вцепиться в первую попавшуюся мысль, как падающий в адскую бездну готов вцепиться за соломинку, чтобы увлечь ее с собой в бесконечном падении.

Барбаросса застонала, уже не пытаясь бороться с собой. Папенька двигался все быстрее и быстрее. Давно бросив размеренный тон, он вонзался в нее точно нож в руке уличного убийцы – в пугающем темпе швейной иглы.

- Могу подарить тебе пару мыслей, - прошептала ей на ухо Кузина, - Наверняка, они и так приходили тебе в голову, но именно сейчас ты можешь прочувствовать их острее всего. Безжалостнее, четче, полнее.

Барбаросса ощутила горячий вихрь, распирающий промежность, готовый вырваться из нее и уничтожить половину города. Она пыталась сдержать его, сводя колени, но знала, что не сможет – он уже рвался из нее наружу. Сдерживая его, она лишь усиливала собственные сладострастные муки.

Прекрати бороться с собой, Барби. Ты трахаешься, а не сражаешься насмерть. Хоть раз дай кому-то себя победить!

Папенька нанес последний удар. Вибрирующий, пронзивший ее насквозь, точно выпад рапиры, выточенной из цельного куска звенящего хрусталя.

Губы Кузины, влажные подрагивающие губы, коснулись ее уха. Это не был поцелуй, это было обычное касание. Но слова, вытекшие из них, показались Барбароссе ледяной каплей яда, скатившейся ей в ухо.

- Тебя приняли в ковен не потому, что ты хороша. Ты не стоишь даже тени Котейшества. Тебя приняли потому, что ты – чудовище, которое удобно держать на цепи и которого боятся все прочие.

Барбаросса попыталась возразить, но поздно – дыхание в груди сперло, из тела вышибло сладкий и соленый острый пот, она вдруг с ужасом поняла, что кончает. Что судороги между ног подчинили себе все тело, заставляя его биться в агонии, что золотые реки, которые она пыталась запереть в себе, вот-вот хлынут через все дамбы и запоры.

- Когда придет время, Вера Вариола швырнет тебя в огонь легко, как кожуру от каштана. Думаю, это случится уже в этом году, до Вальпургиевой ночи. Чудовища никогда не доживают до конца сказки. Это не в их природе.

Ноги сами собой пустились в пляс, судорожно дергаясь, с такой силой, что Кузину начало подбрасывать над скамьей, а доски опасно заскрипели. Что-то в душе мягко лопнуло, озарив весь окружающий мир зыбким золотым светом. Что-то оглушительно взорвалось, заставив ее отбросить голову на жесткую деревянную спинку и безотчетно биться о нее затылком. Она ощутила себя распятой на тысяче ветров – и все эти ветра, пронзая ее между ног, устремлялись вверх, в ревущее, усеянное золотыми крупинками, небо, таща ее за собой.

Барбаросса попыталась вывернуться, но ее сотрясающееся в конвульсиях тело не было опасным противником для Кузины. Как бы она ни извернулась, «Бартиантка» оказывалась у нее перед лицом, пристально глядя в глаза. Она будто впитывала мучительную агонию Барбароссы, впившись в нее взглядом. Втягивала, как изысканный и вкусный коктейль.

Она кайфует, поняла Барбаросса блуждающим островком сознания в море кипящего адского огня. Ей, «бартиантке», нет никакого интереса теребить ту херню, что между ног, для нее, искусной соблазнительницы, эти жалкие ласки давно сделались примитивной никчемной забавой. А вот это…

Сильные пальцы Кузины стиснули ее затылок, будто стальные скобы, мешая Барбароссе отвернуться.

- Ты свыклась с ролью чудовища, Барби, но за всеми этими ужасными рубцами и шрамами

прячется маленький обожженный ребенок, верящий в то, что однажды свершится чудо и адские владыки вернут ему его лицо. Котейшество вернет. Ей надо только постараться, еще немножко постараться… Но этого никогда не произойдет. Потому что ей это не надо.

Барбаросса вновь ощутила себя бесплотной душой, мечущейся в пламени горящего Магдебурга. Не было ржания умирающих коней, не было треска крыш, но было пламя, лижущее со всех сторон, запертый в груди диким зверем колотящийся ужас и миндальный восторг на губах. Кажется, она рычала, сотрясаясь и воя, пока ее промежность, одержимая сорока тысячами разъяренных рычащих демонов, исторгала из себя раскаленные сгустки адского жара, растекающиеся по бедрам и стекающие на землю остывающей ртутью.

- Котейшество прелестна, как юная голубка, но открой глаза, Барби, она уже не тот грязный ребенок, впившийся тебе в штанину, которого ты спасла из дортуаров Шабаша. Она умна – куда умнее, чем ты согласилась бы признать. И она прожила в Броккенбурге два с лишним года – как и ты – а это достаточный срок для того, чтобы начать понимать, как устроен мир. Ты никогда не задумывалась о том, что ей нужно свое личное чудовище?

Херня. Херня. Херня.

Барбаросса зарычала и задергалась, силясь запереть адские двери, распахнувшиеся в ее промежности, хоть и зная, что поздно, слишком поздно. Двери, которые уже выворачивало из петель, трещащие, расплескивающие жидкий огонь…

Папенька нанес свой последний удар, страшный, как удар кабаньего копья, завибрировавший в ее потрохах и вывернувший мир наизнанку, красным подбоем, шуршащими кружевами и гремящей жестью.

Где-то рассмеялся гомункул и, вторя ему, захихикали сотни демонов.

- Подумай сама, Барби. Она – единственный человек в Броккенбурге, который не вздрагивает при виде тебя. Который позволяет тебе держаться рядом, проявляя свою неуклюжую и милую заботу. Ты платишь ей за это своей любовью и преданностью – хорошо выдрессированное, натасканное чудовище. Всегда рядом, всегда послушное. Зачем ей давать тебе новое лицо?

Барбаросса завыла, исторгая из себя липкую любовную слизь и раскаленную серу. Кости затрещали, перетирая друг друга. На какой-то миг ей даже показалось, будто и Цинтанаккар разлетелся вдребезги, прыснул наружу грязным бутылочным стеклом.

- У тебя никогда не будет человеческого лица, Барби. Извини. Котейшество умна, она давно уже все поняла. Тебя выгоднее держать при себе в качестве чудовища, чем в качестве человека.

Мир лопнул, выгнулся, потек, брызнул искрами из-под копыт, провалился, задребезжал как огромная бочка, потом ухнул и рассыпался. А вместе с ним рассыпалась и она, Барби, превратившись в сухую осеннюю листву, груды влажных от выделений и соков листьев.

Она лежала так некоторое время, жадно втягивая ртом воздух, ощущая себе свежесозданным глиняным големом, в который адские силы вдохнули жизнь, но рассудок которого пуст – блаженное пустое пространство, не заполненное ни дурными мыслями, ни тревогами, ни помыслами. Одно огромное бескрайнее пустое пространство, в котором нет никого и ничего кроме крошечных, хлопающих слюдяными крылышками, мотыльков…

Что-то заворочалось у нее в вагине, медленно выбираясь наружу. Барбаросса взвизгнула, прижимая руки к промежности – ей показалось, что это, извиваясь и шипя, выползает из ее нутра Цинтанаккар…

Но это был Папенька. Кузина вытянула его осторожно и мягко – не так, как выдергивают гарпун из туши кита, скорее, как вынимают обагренное лезвие из тела любовницы. Мягко, почти нежно.

- У нас в ковене это называется «горькое мороженое», Барби.

* * *

Она сползла со скамейки, не замечая, что стреножена собственными спущенными бриджами. Тело было похоже на мешок раздавленных орехов, ноги спотыкались и гнулись во все стороны, как тростинки, на которые кто-то смеху ради взгромоздил булыжник, промежность, будто выпуская из себя холодные пузырьки воздуха, пульсировала блаженной истомой. Лжец хихикал под скамьей, наблюдая за ее первыми, по-детски неуклюжими, шагами.

Барбаросса попыталась что-то произнести, но лязгающие зубы превращали любое слово в беспорядочное месиво из звуков.

- Ч-что?

Кузина наблюдала за ней с легкой полуулыбкой, склонив голову. Внимательная кошка, наблюдающая, не трепыхнется ли задушенная ею насмерть птичка. Сосредоточенная прекрасная демонесса из льда и мрамора с блестящими от влаги губами. Барби ощутила легкую дурноту, когда эти губы сомкнулись вокруг Папеньки, облизывая его, точно леденец.

- Эффект резонанса, - спокойно пояснила она, закончив эту работу со всем прилежанием, как старательная ученица, - Ты доводишь партнера до преддверия оргазма, а после шепчешь ему на ухо что-то отвратительное. Что-то самое обидное и дрянное из всего, что только может быть. Это как ударить человека серебряным ножом в спину, перед тем, как столкнуть в воду. Изящно и красиво. И очень больно, верно? Тем сильнее резонанс и дольше судорога. Черт, я и забыла, до чего некоторые ковены омерзительно невинны. Вместо игрушек у вас рапиры и ножи, а игры грубые и злые…

Я убью ее, подумала Барбаросса, пытаясь понять, слушаются ли ее онемевшие, похожие на куски обескровленного мяса, ноги. Убью не расчетливо и просто – каким-нибудь изощренным, болезненным, очень неприятным способом. А может, не убьет… Она решит это позже, когда выберется из всего этого дерьма.

Кузина нетерпеливо топнула тяжелым башмаком по земле.

- Черт! Ты так и собираешься сидеть, словно баронесса, Барби? Вставай и натягивай штанишки – или ты ждешь расторопных пажей, чтобы они одели тебя? Кстати, если хочешь, можешь накинуть мой дублет. Ночь будет холодной, а твоя рубаха – сущее тряпье.

Дублет у Кузины был что надо. Не какая-нибудь кружевная дрянь – тяжелый, из хорошо выделанной вощеной кожи, он лег на плечи приятной тяжестью, надежно защитив ее от пронизывающего ветра. Если бы еще не эти чертовы шипы и заклепки, дребезжащие на каждом шагу…

Надеюсь, в нем нет вшей, вяло подумала Барбаросса, привыкая к его запаху, тонкому запаху Кузины, от которого у нее на миг перехватило дыхание. Впрочем, после того, что между ними было, будет глупо переживать из-за пары другой жалких тварей…

- На кой хер тебе эта грязная банка! Блядь, Барби! Если тебе нужен хороший ночной горшок или пепельница…

- Эта банка идет со мной, - пробормотала Барбаросса, - Хочешь ты того или нет. Это мое приданное. Куда мы идем?

Кузина ответила ей улыбкой. В своем обтягивающем гладком комбинезоне она двигалась сквозь ночь причудливо танцующей тенью, небрежно топча тяжелыми башмаками розовые кружева, устилающие землю, оставшиеся от ее платья. Это выглядело жутковато – как если бы она топтала разорванную оболочку своего старого тела.

- Туда, где я смогу исполнить свою часть уговора. В «Хексенкессель».

Барбаросса уставилась на нее, стиснув зубы.

- Еще одна охерительно тонкая шутка «бартианок»? – осведомилась она мрачно, - Ты хочешь помочь мне бежать из «Хексенкесселя» - и для этого ведешь в «Хексенкессель»?

Кузина страдальчески возвела глаза к ночному небу, на котором почти не осталось звезд.

- У некоторых девочек после траха совсем слабеют мозги… Да, черт возьми. Именно так. Так что будь добра опустить голову пониже и ни на кого не пялиться. Если каждая сука, узнавшая тебя в толпе, захочет пригласить крошку Барби на танец, мы потеряем чертовски много времени. Ну, идем! Или у тебя остались еще какие-нибудь вопросы? Можешь не спешить, времени-то у нас прорва!

Барбаросса усмехнулась, ощущая, как Лжец ответил ей из банки такой же усмешкой.

- Эта твоя чертова штука, которую ты носишь вместо ножа… Которой ты… Это в самом деле кусок твоего папеньки?

К ее удивлению Кузина рассмеялась и мотнула головой – так, что за ее спиной дернулись черные банты, похожие на парочку прилипших к ней пауков.

- Ах, Барби… Твоя глупость иногда раздражает, но иногда она просто очаровательна. Я соорудила эту штуку из бараньих кишок и дерева. Неплохая работа, верно? Ты что, в самом деле решила, будто это мой… Ах-ха-ха-ха! Нет, серьезно? Сушеный хер моего уважаемого родителя? Ах, сука, видела бы ты себя!.. Мой папенька был бы крайне огорчен, если бы я позволила себе умыкнуть эту штуковину – насколько мне известно, он вполне жив, хоть и использует ее по большей части для своих конюхов и лакеев…

Барбаросса ощутила легкую досаду. Нельзя верить «бартианткам» - ни на дюйм, ни на ноготь, ни даже на волос. Зачастую они лгут не потому, что хотят чего-то от тебя добиться, что-то выиграть, где-то перехитрить, а просто потому, что иначе не может их змеиное нутро. Права была Вера Вариола на счет всего их выводка, тысячу раз права…

- Но ты говорила…

Кузина ухмыльнулась.

- Строгая мать, шрамы на груди, вырезанные глаза, изувеченная младшая сестра, окровавленные ножницы в руках… Всё это? Черт, я выдумала это, пока мы сидели на скамейке! Никчемная простенькая история вроде тех, что мы с сестрами, забавляясь, пичкаем друг друга за чаем. А ты поверила? Ну и странная же ты, Барби!

* * *

Почтенная Мария Сибилла Мериан[10] в своем труде «Metamorphoseon insectorum Saxonicorum[11]» писала про сфексов – «Но всего забавнее то, каким образом эти работящие создания, приспособившие для своего существования такую ненадежную и капризную оболочку, как человеческое тело, обустраивают свои подземные жилища. Или же, учитывая их насекомоподобную природу, общественные ульи. Расположенные иногда на глубине до двадцати клафтеров[12], имеющие хитроумно замаскированные выходы на поверхность вблизи человеческого жилья, такие ульи могут иметь самый разный размер, от совсем небольших, в которых не уместилась бы и лошадь, до огромных, схожих с настоящими подземными городами.

[10] Мария Сибилла Мериан (1647 – 1717) – немецкий энтомолог, натуралист и иллюстратор.

[11] (лат.) – «Метаморфозы саксонских насекомых».

[12] Здесь: примерно 50 м.

Работа в таких ульях обыкновенно кипит постоянно, без перерыва на сон. Полчища сфексов хлопочут по дому, без устали подновляя стены, кровлю и галереи, заботливо обустраивая камеры со съестными припасами и бесчисленное множество боковых ходов, способных изъесть каменную толщу точно головку сыра. Неутомимые труженики, не знающие отдыха и послаблений, они используют каждую минуту своего времени, чтобы при помощи найденных на поверхности негодных материалов и мусора обустроить жизнь своей большой дружной общины. В ход идет все – от черепицы и старых подков до трухлявых костей, сена и старых шнурков. Привыкшие существовать бок-о-бок с человеком, эти удивительные насекомые, хоть и заимствуют наши тела, приспособив их для своего существования, не заимствуют человеческих грехов и недостатков.

В их подземных городах не бывает шумных ярмарок, восстаний, бунтов. Жизнь в них течет размеренно, в единожды установленном ритме, лишь изредка, когда сфексы ощущают угрозу своему существованию, например, обнаруживают в подземных тоннелях супплинбургов, уничтожающих пламенем все, что попадется им на пути, подземные ульи пробуждаются от ежедневной суеты, приходя в возбужденное состояние. В таком состоянии они могут быть опасны, особенно для того, кто рискнет вторгнуться в их обитель, но несомненным является то, что существа, позаимствовавшие у человека столь многое, его непременные соседи на протяжении столетий, не могут не быть разумными, хоть и на свой манер, а значит, рано или поздно мы сумеем найти с ними общий язык, и это наполняет меня надеждой».

Этой записью на последней странице заканчивался второй том «Metamorphoseon insectorum Saxonicorum», после нее имелся лишь лаконичный и сухой отчет фробургского магистрата о том, что тринадцатого января тысяча семьсот семнадцатого года фройляйн Мариан в сопровождении голема-рудокопа, шести мушкетеров и такого же числа слуг углубилась в подземные тоннели под городом с целью установить сношения с ульем сфексов, однако попытка, по всей видимости, была неудачной, поскольку ни одна из особ, принимавших участие в экспедиции, более в городе не появлялась. Сообщения же некоторых досужих бюргеров о том, что в предрассветные часы они иногда замечают в предместьях фройляйн Мариан, высохшую до желтизны, в напоминающих тряпье обрывках платья, сосредоточенно тащущую куда-то стоптанные сапоги или дохлую кошку или прочий сор, следует считать такими, что направлены на разжигание нездоровых слухов и подлежат пресечению городским магистратом.

Барбаросса хорошо помнила эту книгу – она частенько похищала ее из отцовской библиотеки, чтобы изучать тайком после обеда, разглядывая превосходные иллюстрации, сделанные собственной рукой Марии Сибиллы Мариан. Улей сфексов в ее представлении в самом деле походил на миниатюрный, спрятанный под землю городишко с крохотными башенками и донжонами, внутри которого были разбиты прелестные парки и даже возвышались изящные статуи существ, похожих на плоды любви человека и насекомого. Старая сука подохла потому, что оказалась не в силах признать несостоятельность своих фантазий, Барбаросса знала это и не собиралась повторять ее ошибок, но картинки – черт! – картинки в книге были что надо!

«Хексенкессель» со стороны напоминал растревоженный улей сфексов из той самой книги. Несмотря на то, что музыка изливалась через его широко распахнутые двери, вокруг шпиля беспокойно вилось множество сук, отчего-то утративших желание плясать, сплетничать, хлестать вино, лизаться друг с другом, или чем там еще занимаются на танцульках. Многие, вооружившись невесть где раздобытыми лампами, а то и грубыми факелами, принялись прочесывать Венерину Плешь и, хоть делали они это разрозненно, небольшими группками, Барбаросса не сомневалась, что в самом скором времени чертов парк будет причесан лучше, чем волосы на лобке у пятнадцатилетней шлюхи, впервые собирающейся на свиданку.

У нее на глазах какая-то сука, полоснув по руке маленьким ножом, выкрикнула несколько звенящих фраз на адском наречии – и каждая капля крови, ударившись оземь, превратилась в маленький огонек, цветом напоминающий раздавленную виноградину. Собравшись в стаю, огоньки мигнули и устремились прочь, негромко посвистывая на ходу. Мелкие духи, не опасные в схватке, но способные прочесать альбум самых густых зарослей за считанные минуты. С чьего-то плеча сорвалась в небо, омерзительно ругаясь и хохоча, ручная гарпия в стальном ошейнике.

Прелестно, подумала Барбаросса, просто прелестно. Благодарение адским владыкам, старшие сестры не жалуют танцульки, иначе парк вокруг «Хексенкесселя» уже полнился бы идущими по ее следу адскими гончими и бесплотным демонами-охотникам, к чьей помощи прибегают, когда надо найти и затравить особенно прыткую и хитрую дичь…

Десять гульденов, - напомнил ей Лжец, тоже напряженно разглядывавший гомонящую толпу, - Это больше, чем многие твои подруги видели за всю жизнь. Неудивительно, что многие из них в лепешку расшибутся, чтобы найти тебя.

«Эти суки мне не подруги, - коротко отозвалась Барбаросса, - Многие из них отдадутся бездомному бродяге за талер».

В таком случае разница между вами только в том, что если бы ты вознамерилась сделать что-либо подобное, тебе самой пришлось бы ему платить.

Барбаросса не ответила, слишком напряжена была, чтобы вдаваться в ругань с проклятым сморчком. Кроме того, ей приходилось держаться вблизи Кузины, и это тоже требовало немалых сил – гибкая и ловкая, «бартиантка» даже в толпе двигалась с изяществом скользящей по пруду водомерки, не огибая плотные скопления, а легко проходя их навылет. С некоторыми суками она раскланивалась, некоторым отпускала шуточный реверанс, с другими громко расцеловывалась, строя при этом самые потешные и нелепые гримасы. Эта публика знала Кузину и любила. Ее встречали смехом, многозначительными комплиментами и улыбками. Интересно, многие ли из этих сук, тискающихся с Кузиной, испытали на себе ее папеньку, рассеянно подумала Барбаросса, но сама же выкинула эту мысль из головы. Не до того.

Ее старый дублет с белым платком на плече выдал бы ее задолго до того, как она приблизилась бы к шпилю, защитная шкура Кузины в этом отношении оказалась большим подспорьем. Барбаросса натянула ее как можно глубже, по самый нос, но тело все равно предательски цепенело всякий раз, когда какая-нибудь разгоряченная ведьма, секунду назад тискавшаяся с Кузиной, задерживала на ней взгляд на миг сверх положенного.

Где-то здесь наверняка вьется и Фальконетта с остатками своего воинства. Она не из тех, что может укрыться в толпе, но Барбаросса все равно украдкой шарила взглядом вокруг, готовая кинуться наутек, стоит только где-то неподалеку возникнуть несуразной, дергающейся как испорченная механическая балерина, фигуре. Может, повезет, и Фальконетта не станет стрелять в толпе, а может не повезет – и тогда Цинтанаккару придется переквалифицироваться в падальщика и жрать мертвое холодное мясо…

Прекрати, - раздраженно буркнул Лжец, - чем больше ты нервничаешь, тем сильнее возмущаешь магический эфир вокруг себя. Твое счастье, что здесь собрался молодняк, порядком оглушенный музыкой и вином, но если попадется какая-нибудь искушенная сука с чутким слухом…

Они чуяли. Она и сама это замечала. Чуяли ее приближение, но безотчетно, как крысы чуют запах крови, возбужденно шевеля носами и косясь в разные стороны. Слишком неопытны, чтобы взять след, но в достаточной степени кровожадны, чтобы, единожды взяв, уже не выпустить его. Они не станут ее грызть – черт, они слишком уважают законы «Хексенкесселя»! – они просто окружат ее и будут держать, пока не подоспеет Фальконетта, отрезав все пути к спасению…

Десять гульденов. Черт. Подпорченная шкура сестрицы Барби в кои-то веки стала стоить дороже лошадиной. Неважно, кто платит, так уж устроен Броккенбург, что любая из них будет рада самолично срезать ее, чтобы преподнести Фальконетте. Большой Круг, конечно, разгневается – никому не позволено превращать «Хексенкессель» в место побоища – но к тому моменту, когда старые карги соизволят собраться, «Дочери Агонии» уже прекратят свое существование и карать будет некого.

- Смотри вниз! – холодно приказала Кузина, когда они, подчиняясь течением толпы, в какой-то миг оказались рядом, стукнувшись плечами, - Ни на кого не пялься, не отсвечивай. И молись, чтобы не встретить приятельниц.

Барбаросса хотела было огрызнуться, но Лжец наградил ее короткой воображаемой оплеухой – и соблазн пропал.

- Куда мы идем? – прошипела она, - Я думала, мы направляемся к воротам…

Кузина фыркнула на ходу.

- К воротам, возле которых тебя поджидают полдесятка стерв с ножами? Черт, я бы не хотела заканчивать банальной поножовщиной такой славный вечер!

- Тогда куда? – нетерпеливо спросила Барбаросса, пытаясь держаться рядом, - Куда мы идем?

Кузина, очаровательно улыбнувшись, коротко показала – куда. И Барбароссе захотелось размозжить ей нос кастетом.

- В «Хексенкессель»? Ты рехнулась?

- Что такое? Только не говори, что не любишь танцевать? Все любят! Хочешь, я научу тебя танцевать чакону?..

Чертова тварь.

Она откровенно забавлялась, наслаждаясь ее смущением и злостью. И при этом стремительно двигалась в сторону распахнутых дверей «Хексенкесселя», из которых, заставляя толпу беспокойно ворчать и ворочаться, били тяжелые отголоски музыки. Должно быть, старый Мельхиор смазал свои рассыпающиеся инструменты, потому что звук сделался громче. Дьявол. Даже здесь, снаружи, Барбаросса ощущала себя так, точно кто-то заколачивает ей серебряные гвозди в уши, а уж каково тем, кто сейчас внутри…

Безумие. Нелепица. Самоубийство. В этой огромной кастрюле, грохочущей и визжащей, раскаленной, как адское варево, сейчас крутится в танце несколько сотен осатаневших сук, многие из которых хорошо знают ее в лицо. Соваться туда – то же самое, что направлять корабль в центр бури… Однако Кузина двигалась так уверенно и целеустремленно, будто не ощущала ни малейшего ветерка. Под всеми своими блядскими парусами.

- Почему туда? – резко спросила Барбаросса, тщетно пытаясь ухватить ее за рукав? - Какого хера ты задумала?

Кузина беззаботно усмехнулась, легко увернувшись от ее объятий и послав кому-то на ходу пару воздушных поцелуев, достаточно страстных, чтобы пробить пехотную кирасу навылет.

- Это сюрприз, Барби. Не беспокойся. Есть одна идея, которую меня всегда подмывало испробовать…

Барбаросса выругалась сквозь зубы. Ей не хотелось даже думать, какие идеи обитают в прелестной головке Кузины – заглядывать туда было так же опасно, как заглядывать в нору земляных пауков.

Придется ей доверится, - пробормотал Лжец, - Впрочем, если ты хочешь расторгнуть соглашение, можешь потребовать, чтобы она вернула полученную от тебя плату…

«Иди ты нахер!»

В какой-то миг она едва не попалась. Перед ней вдруг возникла долговязая сука в грубом кожаном корсете, с выбритыми висками и тугим пучком выкрашенных в голубой цвет косичек на затылке. Каланчой торчащая у нее на пути, она наклонила голову, заправляя ноздрю табаком из табакерки, отчего ее взгляд, рассеяно скользящий над головами, наткнулся на Барбароссу. Наткнулся - и мгновенно затвердел, точно прихваченная ноябрьским морозцем лужа на мостовой.

Физалия, мгновенно вспомнила она. Физалия из «Ложи Скорби». Мелкая воровка, промышлявшая обычно в лавочках Нижнего Миттельштадта, не очень удачливая, трусоватая, охочая до карт и танцев. Пару раз они подкидывали друг другу наводки, но близкой дружбы не водили – в Броккенбурге даже крысы не держатся стаями, предпочитая добывать пропитание по одиночке. Физалия узнала ее – бесцветные губы шевельнулись, то ли пытаясь сложиться в приветственную улыбку, то ли для того, чтобы испустить громкий крик.

Десять гульденов, Барби. Тебе самой приходилось проламывать головы ради куда меньшей суммы. Барбаросса ощутила, как поганым образом обмирает нутро. Физалии не придется вцепляться в нее или душить или доставать оружие – достаточно будет крикнуть во всю глотку – и окружившая их толпа, сейчас напоминающая штормящую лужу, обернется каменным крошевом, сдавив и мгновенно отрезав все пути к бегству.

Резко повернуться, двинуться прочь, подумала Барбаросса. Нет, лучше добраться до нее – и локтем в челюсть…

Кузина успела первой. Мгновенно оценив ситуацию, она восторженно взвизгнула: «Физзи! Вот ты где, чертовка! Ищу тебя по всему городу!» и, прежде чем Физалия успела, опомниться, бросилась ей на шею, покрывая лицо поцелуями. Вокруг захихикали. Опешившая Физалия попыталась что-то сказать, но стоило ей открыть рот, как губы Кузины мгновенно запечатали их долгим и страстным поцелуем. А когда наконец оторвались, Физалия выглядела так, будто этот поцелуй высосал из нее весь воздух. Она резко побледнела, глаза сделались тусклыми, пустыми, ноги подогнулись, будто кто-то взгромоздил на них в три раза больший вес… Покачиваясь, будто пьяная, Физалия выронила табакерку и слепо двинулась куда-то прочь, будто вспомнила о каком-то важном деле. Так целеустремленно, что почти мгновенно пропала из виду.

Черт, ловко это было сработано. Пугающе ловко.

- Чем это ты ее? – прошептала Барбаросса на ухо Кузине, подобравшись поближе, - Яд?

Кузина сплюнула себе под ноги. В толчее этого не было заметно прочим, но плевок «бартиантки» зашипел на камне, источая едкий купоросный дымок.

- Персипайес, - буркнула она, ожесточенно вытирая рот ладонью, будто пытаясь стереть неприятный вкус с языка, - Один из младших племянников демона Мариола, что состоит в свите владыки Астелиеля. Я заставила ее проглотить виноградную косточку, внутри которой он был заперт… Великие силы, ну и вкус! Я словно отсосала дохлой лошади!

Барбаросса напряглась. Не потому, что испугалась – она сама была сосудом для демона куда более страшной силы – потому что отчетливо представила, как легко и непринужденно могла бы свести ее со света Кузина, ублажая на скамейке в парке. Если бы имела такое желание.

- Она… она будет жива?

Кузина хмыкнула.

- Персипайес – шалун, но не убийца. Он проникает через рот в тело жертвы, попадает ей в голову и принимается развлекаться. Никто не знает, что у него на уме. Иногда он заставляет свою жертву жрать глину, пока не разбухнет живот, иногда скидывает со стены – ему нравится звук, с которым у людей ломаются ноги, иногда… Черт, неважно. Я надеюсь, у тебя не так много подруг, Барби!

Она отчетливо ощутила, как Лжец усмехнулся в банке.

Не думаю, что у тебя много подруг в этом городе…

[1] София Фредерика Гензель (1738 – 1789) – саксонская театральная актриса и драматург.

[2] Карин Шуберт (1944) – немецкая кино- и порноактрисса.

[3] Каштановый банкет – празднество-оргия, устроенное в 1501-м году Чезаре Борджиа, сыном римского Папы Александра VI-го, в Апостольском дворце. В завершение праздника по зале были разбросаны каштаны, которые собирали, ползая по полу, обнаженные проститутки.

[4] Атам – ритуальный нож, применяемый в языческих и прочих ритуалах.

[5] Трибадизм – форма непроникающего секса, при котором партнеры стимулируют половые органы друг друга путем трения.

[6] Мульде – река в Саксонии, один из притоков Эльбы.

[7] Penisneid – стадия психосексуального развития женщины по Фрейду, выражающаяся в «зависти к пенису» и характеризующаяся переходом от привязанности к матери до соперничества с ней.

[8] Половые органы самок гиены устроены необычным образом – из-за сильно увеличенного клитора и большой мешковидной складки они напоминают половые органы самца.

[9] Лиана Хайд (1895 – 2000) – австрийская киноактриса, игравшая в 1922-м году Лукрецию Борджиа в одноименном фильме.

[10] Мария Сибилла Мериан (1647 – 1717) – немецкий энтомолог, натуралист и иллюстратор.

[11] (лат.) – «Метаморфозы саксонских насекомых».

[12] Здесь: примерно 50 м.