Том 2 Глава 32 - Барби
Примечания автора:
Я стараюсь в меру возможностей предупреждать читателя о том, что его ждет, включая насилие в самых его жестких формах, нецензурную лексику без смягчений и табуирования, а также детали, не способствующие хорошему пищеварению и сну. Но для этой книги мне придется сделать расширенное предупреждение. Здесь будет еще и порнография. Всем любителям ведьм - чая и пирожных!
* * *
Кузина недоверчиво склонила набок голову.
- Даже не попытаешься ткнуть меня ножом?
- Иди нахер, - буркнула Барбаросса, позволяя своему избитому телу обмякнуть на скамье, - Я только надеюсь, ты потратишь эти десять гульденов с пользой, Кузи. Купи себе что-нибудь толковое… Например, немного гордости. Уверена, в Руммельтауне ты найдешь подходящий товар. Можешь взять и лежалую, тебе сойдет, а на запах не обращай внимания, отобьешь духами…
Блаженное ощущение. Впервые за много часов она могла позволить себе полностью расслабиться, вытянуть ноги, никуда не бежать. Говорят, даже самый хороший лук может лопнуть, если не снимать с него тетиву – страшное напряжение рано или поздно сломит сопротивление дерева и кости. Она уже очень, очень давно не давала себе возможности расслабиться, не снимала чертову тетиву…
Барби, ты ведь не серьезно?
«Совершенно напротив, Лжец. Впервые в жизни я совершенно серьезна. Смертельно серьезна».
Не будь тупицей! У нас в распоряжении еще три часа!
«Панди не смогла, ты знаешь, значит, нет шансов и у меня. Панди была сильнее, хитрее и опытнее всех сук в этом городе».
И поэтому ты решила лечь кверху брюхом?
Барбаросса поморщилась.
«Довольно, Лжец. Хватит. Пусть лучше меня прикончит Фалько, чем твой приятель Цинтанаккар. Катись отсюда и удачи тебе с твоей шестнадцатой попыткой, если она будет. Надеюсь, тебе наконец попадется толковая сука…»
Кузина присвистнула, озадаченно наблюдая за ней, покусывая кончик косицы.
- Ну и ну. Выходит, правы старшие сестры, Броккенбург скоро обратится в уголь и истлеет, раз уж самые отчаянные и дерзкие его отпрыски безропотно сдаются на чужую милость!
- Я и не сказала, что сдаюсь, - Барбаросса осклабилась, - Я сказала, что буду ждать ее здесь. Ее – и всех шлюх, что остались от ее маленькой армии. У меня был чертовски долгий день, Кузи, и я уже порядком устала бегать…
Расслабившись, дав своему телу минутную поблажку, она едва было не захмелела с непривычки – приятно заныло под ложечкой, мысли потекли мягкие и сладкие, как мадера.
Пустые, в общем-то, мысли, которые она все отодвигала куда-то в сторону, потому что было не до них. А сейчас вспомнила.
Котти жаль. Так и не довелось ее напоследок увидеть. Да и ладно, что не довелось. Котти умная, она все поймет. У нее впереди два года в Броккенбурге, у Котти, она найдет себе новую заступницу, понадежнее, а там уже и сама станет ведьмой – всамделишней, не из тех, что полосуют дохлых котов глухой ночью в дровяном сарае…
Лжец говорил что-то еще, но она не слышала его. Просто лежала, откинувшись, и смотрела вверх, туда, где в грязных вуалях неба ворочались змеиные хвосты неизвестных ей владык, вышедших на ночную охоту и пожиравших мелкую звездную пыль. У нее на глазах какое-то существо, похожее на вывернутую наизнанку косатку, сожрало половину Змееносца и изрядный кусок Скорпиона. Сожрите его всё, мысленно попросила их Барбаросса. Всё это блядское небо целиком. Весь Броккенбург до последнего куска. Всю земную твердь, сколько бы ее ни было. Потому что если уцелеет хоть одна песчинка, на ней тут же появятся кровожадные суки, пожирающие друг друга, и будут пировать до скончания времен, все новые и новые смертельно опасные алчные жуткие виды…
- Так и проведешь последние минуты своей жизни, Барби? Будешь пялиться на звезды?
- Какой-то старый евнух сказал, будто в мире есть всего две вещи, способные наполнить душу удивлением и благоговением, чем чаще мы размышляем о них – звездное небо над головой и моральный закон внутри. Этот пидор наверняка ни хера не знал про моральные законы, но на счет звездного неба он попал в точку. Знаешь, я часто смотрела в небо, когда была маленькой. Мне казалось, это тарелка с золотистым рассыпанным зерном. Я видела, как демоны пожирают звезды, но взамен старых всегда загорались новые. Иногда они были из гнилого сыра, иногда из обрезков жести или еще какой-нибудь дряни, но на место старых всегда приходили новые. И мне казалось… Мне думалось… Черт, может, единственное, что не дает нашим безобразным душам сморщиться и сдуться, это как раз звезды, а?
Барбаросса осеклась, осознав, что несет вздор.
Она никогда в детстве не смотрела на звезды. Небо над Кверфуртом, веками впитывающее отравленный дым угольный ям, было цвета застаревшего нарыва, она не увидела бы ни одной звезды даже если бы забралась на башню ратуши. В тех краях и солнце-то едва видать…
Ее разморило, как от крепкого вина с дурманом. На мгновенье перестала бороться за свою жизнь – и тут же поплыла, как лист в ручье, беспомощный и увлеченный течением неизвестно куда. Вот, что бывает, если хоть на миг выпустить вожжи из рук…
Она ожидала, что Кузина рассмеется – настолько выспренно и глупо это звучало. Но Кузина не засмеялась. Напротив, сделалась непривычно серьезной. Пальцы, обтянутые кружевными розовыми перчатками, сомкнулись друг с другом, образовав крошечный замочек у нее на животе.
- Тебе совсем не страшно за свою жизнь?
Барбаросса фыркнула.
- Суки, боязливо заботящиеся лишь о том, как бы не потерять свою жизнь, никогда не будут способны радоваться этой жизни.
Кузина неожиданно улыбнулась.
- А ты изменилась, Барби, - произнесла она, немного помедлив, - Вера Вариола наняла тебе учителя по риторике?
- Какого хера ты несешь?
- Ты стала иначе говорить. Красивее, правильнее, четче. Сперва я думала, что мне кажется, но…
- Тебе кажется.
- Когда мы встречались с тобой днем, единственное, что ты могла изрыгнуть из себя – поток едва связанных междометиями ругательств. А сейчас… Ты ведь знаешь, что только что процитировала Канта?
- Я нихера не знаю, кто это.
- Ты и держишься совсем иначе. То, как ты смотришь, как двигаешься… Я бы поставила гульден, что твоими манерами кто-то хорошо занимался, - глаза Кузины прищурились, - Поза, жест, поступь…
У меня был отличный учитель, мрачно подумала Барбаросса. Демон в моих кишках, мал-помалу отщипывающий от меня мясо. Да, он научил меня многим манерам. Он – и еще коротышка, которого я ношу в банке, но от которого толку как от заспиртованной плесени…
Барбаросса плюнула в темноту, надеясь угодить ей в грудь, но, конечно, промахнулась – фигурка в розовом платье даже не вздрогнула, когда плевок крохотной ночной кометой пронесся в полушаге от нее
- Иди нахер, Кузи, - устало пробормотала она, вновь откидываясь на спинку скамьи, - И знаешь, что? Лучше бы тебе поспешить за своими десятью монетами? Еще пара минут и ты можешь лишиться своего куша. Здесь и без тебя до пизды голодных хищниц, претендующих на этот кусок.
К ее удивлению Кузина тихо рассмеялась.
- Десять гульденов? Во имя всех адских тварей, Барби, я трачу в месяц больше только на носовые платки!
Барбаросса нахмурилась, не вполне уверенная, что знает, как это следует понимать.
«Лжец, что это, блядь, может значить?..»
Откуда я, нахер, знаю?..
- Так ты не…
- Собираюсь ли я бежать к Фальконетте с радостной вестью? – Кузина изобразила несколько коротких завораживающе асимметричных танцевальных па. Тяжелые подкованные башмаки, годные для того, чтобы проламывать черепа или пришпоривать лошадь безо всяких шпор, кажется, нисколько не обременяли ее и не стесняли движений. Точно и не башмаки вовсе, а невесомые шелковые пуанты, - Нет, Барби, не собираюсь. Видишь ли, я здесь не для того, чтобы ввязываться в склоки между «Дочерьми Агонии» и «Сучьей Баталией». Если бы мне хотелось украсить свой наряд парой-другой алых пятен, я подыскала бы себе развлечение где-нибудь в Унтерштадте на эту ночь. Нет уж, благодарю! Этим вечером я собираюсь потанцевать и выпить. Может, с кем-нибудь по-быстрому перепихнуться, и только. Ваши с Фалько делишки меня не касаются, улаживайте их сами промеж себя, как большие девочки.
Барбаросса не испытала облегчения. Но, верно, испытал Лжец, потому что пробормотал вполголоса с присущей лишь ему брюзгливой интонацией:
Подумать только! Из всех встреченных за сегодня твоих подруг эта, кажется, первая, которая не собирается тебя убить! А я еще считал тебе нелюдимой угрюмой гиеной!.. Да ты просто душа компании, Барби!
- Да ну? - Может, ждешь, что я кинусь тебе на шею, осыпая поцелуями?
Кузина едва заметно поморщилась. Забавно – ее лицо казалось лицом юной девушки, когда озарялось улыбкой, но стоило ей нахмурится или поморщиться, как сквозь эту личину проглядывала другая - острая, похожая на маскарон[1] из холодного мрамора, высеченный острейшим резцом на могильной плите.
[1] Маскарон – рельефное изображение (маска) человека или зверя, сделанное на камне.
- Нет, не жду. Ждать от тебя благодарности – то же самое, что ждать от дикой гиены, что она сделает реверанс. Кстати, рекомендую тебе заняться тем же самым. Хорошо выпить, потанцевать и… черт, пожалуй, затащить кого-то в койку у тебя не выйдет, но может успеешь подрочить кому-то в темноте? Все лучше, чем отправляться в Ад девственницей! Я не собираюсь доносить на тебя Фальконетте, но, видишь ли, в «Хексенкесселе» сейчас скопилась чертова прорва сук, которые сдали бы тебя даже за погнутый грош, не говоря уже о десяти гульденах. Они медленно соображают, но голод сделает свое дело. По моим рассчетам у тебя есть что-то около девяти минут, прежде чем эта стая не выследит тебя и не затравит.
Барбаросса невольно бросила взгляд в сторону «Хексенкесселя». Гомонящая толпа еще не растекалась по сторонам, удеживаемая музыкой и формируя вокруг шпиля подобие густого облака с клубящейся пестрой опушкой, но она отчетливо видела, как от этого облака отделяются крошечные капли, беззвучно скользящие в стороны. Первые охотницы, самые сообразительные или же самые жадные. Один из законов алхимии – чем больше масса трансмутируемого вещества, тем медленнее и неохотнее она вступает в реакцию. Толпа похотливых ведьм была чертовски большой массой, но при наличии нужного катализатора реакция воспоследует неизбежно. Вся эта рать, улюлюкая и крича во все горло, ринется прочесывать Венерину Плешь, и тогда…
Найдут, подумала Барбаросса, и найдут чертовски быстро. Венерина Плешь – ни хера не лучшее в мире место для игры в прятки, его чахлые колючие деревца и колючие кусты не дадут надежного укрытия даже тощему катцендраугу. Ее обнаружат и затрявят быстрее, чем оленя, по собственной глупости вышедшего на середину Хауптштрассе[2].
[2] Хауптштрассе – основная центральная улица Дрездена.
Кузина прошла вдоль скамьи в обратном направлении, но уже не элегантными па, как в танцевальном классе, а нарочито разухабистой походкой лихого докера, раскидывая ноги и тяжело шлепая подошвами по земле.
- Гуляй, детка. Веселись на всю катушку. Знаешь, девять минут – это не так уж мало, как может показаться. Я знаю много случаев, когда какой-нибудь суке удавалось за вдвое меньшее время сделать достаточно много, чтобы проклинать себя весь остаток жизни. Что думаешь на этот счет?
- Иди-ка ты нахер и…
- Отсосать у дикого кабана? – Кузина прелестно рассмеялась, прикрыв рот ладонью в кружевной перчатке, - Уже бегу брать билет до Либштадта. Ну, салют, Барби! Счастливо оставаться!
Кузина послала Барбароссе воздушный поцелуй. И хоть тот был исполнен в свойственной всем «бартианткам» манере, не то обольстительной, не то нарочито издевательской, Барбаросса ощутила, как рефлекторно напрягается тело – будто с обтянутыми розовыми кружевами ладошки скользнул в ее сторону бесплотный невидимый гад…
Она двинулась прочь, небрежно покачивая задницей и беззвучно мягко ступая по опавшей листве. Барбаросса могла лишь беспомощно смотреть ей вслед.
Воистину, странные вещи творятся нынче в Броккенбурге, раз уж «бартиантка», чертова паучиха в кружевах, упускает возможность стравить между собой два ковена, организвовав славную первостатейную резню. Мало того, не изъявляет желания остаться и поглазеть на это премилое зрелище. Какие еще чудеса адские владыки приберегли про запас? Никак Унтерштадт вскоре покроется цветущими розами, круппели защебечут сладкоголосыми соловьями, а малолетние суки вместо того, чтобы пырять друг дружку ножами в подворотнях, примутся прохаживаться под руку и читать одна другой стихи, алея от смущения?..
Кузина шла легко и небрежно, но не по прямой, а пританцовывая, каким-то собственным петляющим курсом, не сообразным ни с направлениями, ни со сторонами света, будто бы двигалась сквозь густую чащу по какой-то невидимой Барбароссе тропинке. В том и прелесть лесных тропинок, подумала Барбаросса, многие из них кажутся беспорядочными, подчас хаотичными или даже случайными, вытоптанными дикими зверьми без всякой цели, однако на самом деле куда-то да ведут…
Мне бы сейчас такую тропинку, тоскливо подумала Барбаросса, глядя вослед Кузине. Не обязательно очень четкую, но хоть сколько-нибудь обозначенную…
Разуй глаза, Греттель! - зло буркнул Лжец из-под скамьи, - Перед тобой чертов автобан из хлебных крошек! Просто ты не удосуживаешься дать себе труд их подобрать!
- Иди нахер, Лжец, - вяло огрызнулась она, - Если тебе нужна сообразительная чертовка, ты выбрал себе не ту попутчицу. Меня зовут сестрица Барби, а не Мария Винкельман[3]. Если я что и могу, так это крушить черепа… - Барбаросса издала колючий смешок, глядя на пристроившиеся на коленях культи, похожие на пару дохлых хорьков, - Точнее, могла…
[3] Мария Винкельман (Кирх) (1670 – 1720) – немецкая женщина-астроном, автор работ о соединении Солнца с другими небесными телами – Венерой, Сатурном, Юпитером, пр.
Через зазоры в скамье она увидела, как гомункул зло дернулся в своей банке. Концы сидящих в нем булавок заскрежетали об стекло и звук вышел мерзкий, будто кто-то царапает бутылку ногтем.
Из тех четырнадцати сук, с которыми я делил общество до тебя, многие мнили себя умными ведьмами. У некоторых из них в самом деле были основания так считать. Знаешь, где они все? На заднем дворе у старикашки, закопаны на газоне среди бегоний и фикусов.
- Надеюсь, они оставили местечко для меня, - пробормотала Барбаросса, - Терпеть не могу лежать в тесноте… Ай, блядь!
Он отвесил ей оплеуху. Она видела, как ручонка Лжеца резко колыхнулась в банке, и тотчас вслед за этим ощутила, как ее собственная голова мотнулась в сторону, лязгнули оставшиеся зубы, а в носу сделалось солоно, как после хорошей тяжелой пощечины. Черт, это было неплохо. Перед глазами рассыпались и зазвенели желтые и синие бусины.
В Шабаше, где они охотно награждали друг дружку тумаками, достаточно увесистыми, чтобы потушить сознание, эта пощечина сошла бы за неуклюжий флирт, но сработала она лучше, чем адские чары – по крайней мере, Барбаросса на миг в самом деле увидела оставленные за удаляющейся Кузиной хлебные крошки – маленькие, почти невидимые, но точно обозначающие ее курс…
Фальконетта долгое время наводила страх на броккенбургских ведьм, особенно тех из них, что развлекались издевательствами над школярками, но одно дело – разбить всмятку кому-то голову при помощи чертовой пушки, а совсем другое – сбить свой собственный ковен. Найти среди отчаявшихся опустившихся сук двенадцать душ, готовых рискнуть всем, лишь бы заполучить место в стае, душ, которыми легко управлять и которые выполнят твой приказ, даже если ты велишь им отправиться в Ад…
Тонкая работа. Слишком тонкая для существа, которое дергается на каждом шагу как припадочная марионетка, а мыслит в категориях, более подходящих безумному вельзеру, чем человеку. Запах, подумала Барбаросса, машинально прижав культю к горящей от пощечины щеке. Вот что я заметила сразу, но чему не придала внимания. Запах. За теми гнилостными запахами, что источала рванина «дочурок» и дряной кожаный колет Жеводы, за запахом горелого пороха, следующим по пятам за Жеводой, все это время ощущался еще один, куда более тонкий, который она машинально отфильтровывала от прочих. Изысканный запах хороших духов…
Черт. Это были даже не хлебные крошки, это были осколки витража – сродни тем, которые она расшибла собственным телом, вывалившись через окно «Хексенкесселя». Только теперь они, поскрежетав свинцовыми переплетами на стыках, сложились в единую целую картинку.
- Это ты сделал, Лжец? – шепотом спросила Барбаросса, - Ты подсказал мне? Эта картинка… Ты вдул ее мне в голову, да?
Сморщенное существо в бутылке слабо шевельнулось, махнув ей крошечной лапкой.
Нет, Барби. Это ты сама сообразила. Ты бы поняла это и раньше, но ты так привыкла считать себя тупой никчемной сукой, годной лишь махать кулаками, что не удосуживаешься задать своим мозгам работу даже когда ответы маячат у тебя перед глазами!
- Но я…
Ты привыкла думать о себе как о придатке Котейшества. Как о никчемной ученице Панди. Как об ученой зверушке при Каррион и жалкой прислужнице Веры Вариолы. Но знаешь… - голос Лжеца сделался задумчив, - Иной раз даже в старой угольной яме, годами заброшенной, среди окаменевшего пепла и нечистот можно обнаружить нечто ценное… Куда более ценное, чем горсть прошлогоднего угля.
Архивольты, подумала Барбаросса. Чертовы архивольты. Возможно, сморщенный ублюдок хоть и отчасти, но прав. Ведьма, знающая такие мудреные слова, наверно, не будет считаться самой тупой сукой в Броккенбурге…
- Кузина!
* * *
«Бартиантка» успела удалиться на четыре клафтера[4], не больше. Достаточно далеко, чтобы оказаться вне пределов досягаемости любого оружия, пусть бы и кабаньего копья, но недостаточно далеко, чтобы ее нельзя было задеть словом. Правильно подобранное слово, как пуля из хорошего пистолета, бьет на пятьдесят шагов…
[4] Здесь: примерно 10 м.
- Чего ты хочешь, Барби?
- Голодные шлюхи Фальконетты, - Барбаросса роняла слова тяжело, как капли крови на холодную землю, - Они ведь приходятся дочерьми не только агонии? Они же в некотором роде и ваши блядские детки, так?
Кузина неохотно остановилась, прервав на середине какой-то сложный балетный шаг, слишком мудреный, чтобы Барбаросса знала его название.
- О чем ты, Барби?
- Мы обе знаем, что мозгов в голове у Фалько ровно столько, чтоб не забыть, как вытаскивать пушку и нажимать на курок. Эта сука и переодеться-то без посторонней помощи не в состоянии. В ее башке лишь заплесневелые шестеренки. Но вы каким-то образом сумели добраться до них – и запустить в нужную вам сторону, не так ли? Черт, мне даже интересно, как вам это удалось. Вели с ней задушевные беседы за чашечкой чая? Украдкой травили каким-нибудь снадобьем, погружающим ее в сомнамбулическую покорность? Или… черт! Среди твоих старших сестер наверняка найдутся суки, сведущие в Хейсткрафте? Говорят, с помощью Хейсткрафта можно перекроить сознание, память, мысли… Щепотка-другая чар – и сломанная марионетка Фалько пляшет под ваши блядские флейты точно Валеска Герт[5] в захудалом кабаре! Это был Хейсткрафт, Кузина? Впрочем, мне плевать.
[5] Валеска Герт (1892 – 1987) – немецкая танцовщица, выступавшая в стиле экспрессинизма.
Кузина развернулась к ней на носках, изящно выполнив пируэт. Ее изогнутая, похожая на ханджар[6] бровь приподнялась на половину дюйма.
[6] Ханджар – изогнутый кинжал арабского типа.
- Барби, ты…
- Вы убедили ее, что это я причина всех ее бед, а не Кольера. Заботливо взвели пружины, хоть и знали, что они вот-вот лопнут. Но этого было мало. Вы хотели втравить «Сучью Баталию» не просто в стычку - в вендетту между ковенами. Это часть вашей игры. Очередной блядской игры, которой вы развлекаете себя, когда вам надоедают вышивка и содомия. Вы помогли Фалько собрать себе свиту из остервенелых сук, достаточно опустившихся и никчемных, чтобы рискнуть всем. Достаточно безрассудных, чтобы объявить мне Хундиненягдт.
- Ох, Барби!.. Тебе ли не знать, что Броккенбург плодит ковены точно спятившая с ума наседка, по сотне-две в год! Правда, как и многие безумные родители, он и пожирает их с не меньшим аппетитом. Едва ли в этом деле ему нужна помощь «Ордена Анжель де ля Барт»!
- Не еби мне мозги! – рыкнула Барабаросса, с удовольствием отметив, что ей, пусть и на миг удалось согнать гримасу безмятежности с миловидного лица Кузины, - Так вот чем вы заняты, когда не отлизываете друг дружке и не машете веерами на балах! Пестуете кровожадный молодняк, выращивая себе подспорье! Собираете в подворотнях озлобленных сук, из которых растите себе помощниц и исполнительниц? Это вы создали «Дочерей Агонии», ковен остервеневших сук, в грош не ставящих собственную жизнь. Черт, эти веера с перламутровыми пластинами… Вот почему от этих дворняг несло запахом высокородных шлюх!
Кузина подошла ближе. Она уже не паясничала, не изображала балетные па и всякие блядские фокусы, глаза прищурились. Теперь ей уже не так смешно, с удовлетворением отметила Барбаросса. Пусть «бартиантки» и оплели половину Броккенбурга своей бархатной паутиной, в Большом Круге у них есть противницы, и влиятельные. Если сделается известно, что «Орден Анжель де ля Барт» спровоцировал резню в «Хексенкесселе», пусть и чужими руками, это может отлиться «бартианткам» чувствительным образом. Та же «Железная Уния» с удовольствием отыграется на них за все те случаи, когда интриги «бартианок» выставляли их на посмешище, а таких случаев в последние годы собралось чертовски немало. «Воронессы», хоть и делают вид, будто не участвуют в склоках, будут рады украдкой достать кинжал из потайных ножен, да и «Вольфсангель» никогда не отказывается от возможности цапнуть пошатнувшегося…
- Мы в самом деле оказываем помощь… некоторым подающим надежды молодым ковенам, - медленно произнесла Кузина немного нараспев, - Но наша помощь – менторского свойства. Мы лишь наставляем. Утешаем. Ничего более. Мы помогаем юным детенышам отрастить перья…
- И зубы, черт возьми! – вырвалось у Барбароссы, - Херову тучу зубов!
Кузина вздохнула.
- Ты сама знаешь, как юным школяркам нужна сестринская поддержка, особенно в тот момент, когда они уязвимы больше всего. Ты ведь и сама отчаянно искала помощи, прежде чем угодила под крыло Пандемии, помнишь? Что плохого, если мы принимаем участие в судьбе несчастных девчонок, не способных найти себе стаю?
Барбаросса сцепила зубы. Едва ли Кузина осведомлена о том, чем закончила Панди, но может статься, что осведомлена – «Камарилья Проклятых» была не единственным ковеном, коллекционирующим с сорочьей страстью грязные секреты всего Броккенбурга.
Вера Вариола однажды сказала про «Орден Анжель де ля Барт» - «Эти суки играют на Броккенбурге, точно на арфе из самого Ада». Еще никто не говорил про «бартианок» более емко и точно. Блядская арфа – вот уж точно…
Следовало бы догадаться. Давно следовало.
Фальконетта едва ли смогла бы отыскать и связать воедино двенадцать настолько безумных сук, как она сама, достаточно дерзких, чтобы рискнуть всем и пойти вслед за ней в Ад. Если она в чем-то и была хороша, то только в умении разносить вдребезги чужие головы из своей чертовой пушки. Но она нашла. И сколотила свой чертов ковен. Значит, кто-то должен был помогать ей. Подсказывать, незримо направлять, давать советы, а может, и деньги. Кто-то должен был поворачивать ключ, взводя механизм в этой чертовой заводной кукле с рассыпающимся вдребезги рассудком…
Кто-то внушил ей мысль, что это сестрица Барби уничтожила ее жизнь, а вовсе не Кольера. И это была чертовски тонкая работа. Человеческий рассудок – это не брошенный дом с распахнутыми дверьми, у него внутри множество защитных контуров, о которых не подозревают даже те, кто носит его в специальной костяной чаше на плечах. Подменить мысли в чужой голове – совсем не то же самое, что подменить карты на игральном столе. Увечный рассудок Фальконетты наверняка имел уязвимые места, но даже через них добраться до ее мыслей было чертовски непростой задачей. Хейсткрафт. Здесь наверняка не обошлось без Хейсткрафта, магии разума. Сестры-«бартиантки» могут быть терпеливы, как ядовитые змеи, затаившиеся под камнем. Они могли отравлять Фалько чарами Хейсткрафта месяцами, вводя ей одну порцию за другой, медленно подготавливая для той работы, для которой она была выбрана…
Кузина кротко опустила ресницы. Но если она хотела вызвать жалость этим показным смирением, это ей не удалось. С таким же успехом обагренный с ног до головы кровью ландскнехт, на поясе которого красуется дюжина свежих скальпов, мог бы прикрываться кружевным шелковым платком.
- Говорят, Фридрих Тоберман пятьдесят лет экспериментировал, скрещивая между собой самых злобных псов, которых только можно отыскать в Саксонии, оберландских шакалов, бранденбургских волков-людоедов и прочих тварей, которых ему привозили со всех концов мира, пичкая их детенышей чарами собственного изготовления и подвергая немилосердной селекции. Он хотел вывести псов, неукротимых в своей свирепости, страшных для любого противника, однако хорошо помнил, что кровожадность представляет собой полезное свойство лишь до определенного предела. Существо, сделавшееся слишком кровожадным, представляет для хозяина не меньшую опасность, чем для грабителя. Его невозможно контролировать. Им невозможно управлять. В какой-то момент оно даже утрачивает возможность мыслить – ненависть подчиняет себе его нервную систему и рассудок безраздельно. Такие линии Тоберман вычеркивал, безжалостно отправляя под нож сразу весь выводок. Ничего не поделаешь, если хочешь получить хорошую породу, надо безжалостно отсеивать плоды неудачных связей. В «Хексенкесселе» запрещено проливать кровь. Фальконетта и ее безумный ковен преступили черту, начав здесь охоту. И мы позаботимся о том, чтобы они были надлежащим образом наказаны за это.
Барбаросса непроизвольно бросила взгляд в ночное небо – не летит ли по направлению к гремящему музыкой «Хексенкесселю» какое-нибудь страшное отродье, намеревающееся сожрать его целиком. Но не увидела ничего кроме тлеющих звезд, беззвучно пожираемых в небесной чаше.
- Хочешь сказать…
Кузина достала из кармана своего тяжелого кожаного колета часы, грубый корпус которых напоминал не раз побывавшее в бою било старого кистеня. От одного только вида часов Барбаросса ощутила пронзительную боль в кишках. Черт побери, скоро она станет вздрагивать от одного только вида часовых стрелок, точно от вида орудия пытки…
- Уже совсем скоро ковен «Дочери Агонии» прекратит свое существование, - спокойно обронила Кузина, глядя на циферблат, - Вместе со всеми своими уцелевшими дочерьми. Это будет… Через восемь часов, на рассвете.
- Восемь часов? – вырвалось у Барбароссы, - Не раньше?
- Извини, - Кузина улыбнулась, пряча часы, - Такие дела не делаются мгновенно. Есть же процедуры, правила… Не вешай нос, Барби. Едва ли тебе суждено живой покинуть «Хексенкессель», но в одном ты можешь быть спокойна – души твоих убийц отправятся вслед за тобой так скоро, что вы, пожалуй, сможете даже встретиться еще разок на пути в Геену Огненную. В хорошей компании любой путь кажется короче, не правда ли?..
Охерительно утешает, - пробормотал Лжец, - Мне сразу сделалось легче. А тебе?
Барбаросса была слишком занята, чтобы обращать внимание на его ворчание.
- Вот, значит, что. «Дочери Агонии» оказались чересчур кровожадны, чтобы сдержать их в узде? – процедила она, - И вы спешите отправить их выводок под нож, прежде чем старшие узнают о ваших милых играх? Черт! Знаешь, что забавно, Кузи? Вы все, чертовы «бартиантки», хотите казаться роковыми стервами, но сейчас больше похожи на малолетних соплячек, которых старшие оставили на хозяйстве и которые из любопытства отправились в курятник, прихватив с собой нож, чтобы посмотреть, как устроены внутри цыплята. А теперь, услышав шаги взрослых в сенях, вы мечетесь в своих окровавленных ночнушках, судорожно пытаясь замести под сено плоды ваших игр и спрятать все следы.
Кузина ответила ей легкой улыбкой, сладкой как убийственная доза спорыньи.
- Иногда мне кажется, что молодость сродни чарам Флейшкрафта. Она наполняет нас силой, но сам Ад не ведает, в какую сторону эта сила будет направлена, улучшит нас или уничтожит. В иных телах эти чары пробуждают сверхчеловеческие возможности, даруя способности, которых лишены смертные, другие убивает, заставляя плоть мучительно уничтожать саму себя. Так же и с ковенами. Некоторым просто не суждено пережить пору становления…
От толпы вокруг «Хексенкесселя» отделилось сразу несколько небольших групп. Эти двигались проворно и резво, точно волчья стая, все роли в которой были расписаны. Хвала владыке Абигору, они устремились не в том направлении, которое было выбрано для бегства осторожным Лжецом, а в противоположном. Не очень-то весомое утешение. Венерина Плешь велика, но не бесконечна. Если охотницы будут действовать согласованно, разбив ее на направления и квадраты, если их будет делаться все больше…
- Херня! – зло бросила Барбаросса, - Вы просто накачиваете молодых пиздух адским варевом, стравливая друг с другом. Они – ваши блядские пешки из мяса и костей.
Кузина прошла вдоль скамьи, размеренно переставляя ноги. Она уже не казалась воздушной, нечеловечески изящной, как юная демонесса. Она уже выглядела человеком из плоти и крови. Барбаросса ощущала исходящий от нее едкий запах пота, удивительно естественно и даже органично сочетающийся с запахом ее духов.
- Кажется, ты немного поумнела в последнее время, Барби. Может, ты оценишь метафору… Ты никогда не задумывалась о том, что делают пешки и прочие фигуры в промежутках между партиями? Запертые в тесной шахматной коробке, где нет ни света, ни воздуха, ни звуков, они могут месяцами ждать того момента, когда их владыки, нахлеставшись вина и удовлетворив похоть, вспомнят наконец про свои шахматные баталии и расставят фигуры на доске. Ты никогда не думала, чем они заняты там, внутри? В этом тесном ящике нет даже клеток, за которые они привыкли вести сражения, только оббитое бархатом тесное пространство. Нет позиций, которые можно было бы штурмовать – любое построение бессмысленно, когда фигуры лежат в беспорядочной куче. Нет комбинаций и связок. А что делают живые существа, запертые друг с другом в тесноте без доступа пищи и воздуха?..
- Мне почем знать? – зло бросила Барбаросса, - Занимаются свальным грехом? Ладья отсасывает королю, а епископ наверняка мечтает подставить жопу коню…
Она пыталась скрыть растерянность за привычной грубостью, но это было сродни попытке отразить вражеский удар тяжелой тренировочной рапирой из неудобной и шаткой позиции. Кузина даже не улыбнулась.
- Они жрут друг друга, Барби. Как крысы, запертые в ящик. Рано или поздно они начинают обгладывать своих соседей. От скуки ли, от голода… Броккенбург – тоже ящик, набитый крысами. Шахматная доска, на которой давненько не разыгрывали баталий. Так не благородней ли дать пешкам возможность убивать друг друга по правилам на аккуратных расчерченных полях, чем позволить им грызть друг друга без числа в вечной темноте?..
- Значит, это милосердие? – осклабилась Барбаросса, - Вам так жаль прозябающих на улице бедняжек, что вы накачиваете их злостью и отправляете подыхать за ваши интересы?
Кузина качнула головой.
- Это не вопрос милосердия, моя дорогая. Скорее… вопрос верности традициям. Видишь ли, мы в «Ордене Анжель де ля Барт» очень серьезно относимся к традициям Броккенбурга.
- Не сомневаюсь, - буркнула Барбаросса, - Уверена, вы даже сифилис донашиваете за своими бабушками… Причем здесь традиции?
Кузина улыбнулась, показывая, что оценила шутку.
- Традиции – хорошая штука, она укрепляет устои общества. Но если стены крепости укреплять бесконечно долго, рано или поздно они развалятся – слишком велик будет гнет камня. Такие стены рано или поздно рушатся под собственным весом, не дождавшись даже подхода вражеской осадной артиллерии. Большой Круг и шесть старших ковенов правят Броккенбургом без малого триста лет. Любой водоем, если запереть его на долгие годы, лишив подпитки, превращается в болото. А Броккенбург заперт уже очень давно. Ему нужна свежая кровь.
Прохаживаясь вдоль скамьи, на которой сидела Барбаросса, она всякий раз едва не задевала своими тяжелыми скрипящими башмаками стоящую под ней банку с гомункулом. Лжец всякий раз испуганно сжимался в комок, ожидая столкновения, но всякий раз башмак проплывал мимо, разминувшись с ней едва на полдюйма.
- Традиции хороши лишь до тех пор, пока не переутяжелены и не валятся под собственным весом, Барби. Дай Большому Кругу волю, он навек заморозил бы текущее положение вещей, сосредоточив власть в руках тесной кучки дряхлеющих старых карг, этих полуразложившихся византийских интриганок, познавших все прелести меностаза. Так что да, иногда мы покровительствуем молодым и дерзким ковенам, наделенным амбициями и силой. Помогаем им занять положение повыше, приоткрываем на их пути некоторые запоры и преграды, облегчаем им жизнь, хоть они об этом зачастую и не подозревают…
Несмотря на то, что Кузина изъяснялась весьма чисто, избегая многослойных, как юбки, метафор, запутанных иносказаний и зубодробительных «селамизмов[7]», Барбаросса не сразу поняла, к чему она ведет. Но все-таки поняла. Для этого подсказки Лжеца не требовались.
[7] Селам, известный так же как «язык предметов и цветов» - тайный язык любовной переписки, принятый в высшем свете XVIII-го века.
- Это ваши райслауфтерские[8] отряды, предназначенные для грязной работы, - презрительно процедила она, - Молодые суки, которым вы вложили в руки оружие и поднатаскали, чтобы использовать в качестве своих охотничьих псиц. Они выполняют ваши грязные капризы и прихоти чтобы вы могли носить чистенькие платья и чмокаться в щечку на балах, не боясь запачкать друг друга несвежей кровью. Вы и Фальконетту дрессировали для такого случая, но где-то не рассчитали, верно? Ее свора оказалась немного более злой, чем было задумано. Немного менее контролируемой. И теперь вы хотите пустить их всех под нож прежде чем Большой Круг разберется, в какие игры вы, шалуньи, играете.
[8] Райслауфтеры (нем. Reislaufer – «кочующие воины») – швейцарские наемники, отряды которых набирались на службу в Европе вплоть до XIX-го века.
Взгляд, которым наградила ее Кузина, показался ей особенным, не таким, как прочие, пойманные ей за сегодня. Не лукавый взгляд отличницы из-под густых ресниц, который она получила в Миттельштадте. Но и не безмятежно-распутный, которым она вооружилась, отправляясь на танцы в «Хексенкессель». Какой-то другой, совсем ей не идущий – задумчивый, заинтересованный, как будто бы что-то вымеривающий…
Еще две или три группки прыснули прочь от «Хексенкесселя». Реакция началась, подумала Барбаросса, уже очень скоро она охватит собой всю толпу. Превратит беззаботных прожигательниц жизни в нетерпеливых, шныряющих по кустам, охотниц. И тогда..
Иногда даже раздавленная колесом аутовагена змея, извиваясь, способна цапнуть за ногу неосторожного возницу, - пробормотал Лжец, - История «Дочерей Агонии» закончится через восемь часов. Твоя собственная – через восемь минут. Фалько уже раздавлена, хоть и не знает об этом. Но оставшееся у нее время она использует, чтобы поквитаться с тобой…
Барбаросса презрительно фыркнула. Будто бы без тебя не догадалась, чертова бородавка...
Кузина не спешила вернуться к веселью. Остановившись в шаге от Барбароссы, она молча покусывала губу, с ее припудренного лица не сходило задумчивое выражение, выглядевшее чертовски неуместно в сочетании с ее целомудренно-развратным костюмом. Словно Кузина, собираясь на танцульки, по рассеянности нацепила на лицо чужую маску.
Чертова сука. О чем бы она ни думала сейчас, едва ли ее заботила судьба сестрицы Барби. Она не обронит в память о ней ни одной слезинки. Скорее, отправится в «Хексенкессель» и будет танцевать до упаду, отчаянно флиртуя и насмешничая. Потом промочит глотку парой-другой бокалов хорошего вина, свистнет карету, переоденется на ходу и двинет на какой-нибудь тайный великосветский бал или предрассветную оргию и там уж будет развлекаться пока на броккенбургские крыши не ляжет тусклый оловянный отсвет ноябрьского солнца, похожий на сочащуюся с неба серую слизь…
На какой-то миг Барбароссе показалось, что за все шестнадцать лет она никогда и никого не ненавидела так неистово и страстно, как Кузину, невозмутимо замершую в шаге от нее, задумчиво разглядывающую ее из-под густых ресниц.
Великосветская шлюха, отправляющая на гибель отчаявшихся юных соплячек. Хладнокровная паучиха в розовых кружевах.
Барбаросса ощутила, как ноют размозженные и раздробленные кулаки. Если бы адские владыки хоть на минуту вернули их ей… О, с какой радостью она бы всадила их Кузине в живот! С каким упоением бы крушила бы ее лицо, чувствуя упругий треск хрящей, хорошо известный хищникам!.. Барбаросса ощутила, как Лжец беспокойно заворочался в своей банке. Видно, и ему передалась толика ее злости.
Прекрати, черт бы тебя побрал! Прекрати, пока от твоих мыслей не стали вспыхивать деревья!
Я все равно тебя вздую, чертова самодовольная сука, подумала Барбаросса. Если выкручусь из этого дерьма. Если меня не раздавит обезумевшая Фалько. Если не сожрет Цинтанаккар. Если я сама не сживу себя со свету, окончательно запутавшись и выбившись из сил. Я не стану назначать тебе место и время. Я просто подкараулю тебя где-нибудь в Унтерштадте – и изобью так, что ты превратишься в извивающуюся на земле падаль, исторгающую кровь из всех отверстий. А еще лучше - проломлю тебе короткой палицей затылок…
Кузина некоторое время тоже поглядывала в сторону «Хексенкеселля», раскачиваясь на пятках, потом подняла руки в кружевных перчатках и, повозившись, расстегнула застежки своего колючего ошейника.
- Ах, дьявол… - пробормотала она, небрежно скидывая свою шипастую сбрую на скамью, - Как же устает шея от этой штуки… Ну, что собираешься делать дальше, Барби? Не сочти, что я злорадствую, но времени у тебя все меньше.
Барбаросса вяло шевельнула плечом.
- Что мне остается? Сидеть здесь и поджидать Фалько? Наверно, попробую пробиться через ворота…
- На твоем месте я бы не стала этого делать, - Кузина поморщилась, - Фалько выставила возле ворот стражу. Три или четыре «дочурки» с кинжалами, шныряющие в толпе. Сунешься – они живо приколотят тебя к мостовой, как мотылька к подставке.
Барбаросса ощерилась, чувствуя, как по-волчьи вздыбливаются волоски на загривке.
- Лучше так, чем изображать зайца в Шорфхайде[9]… Черт! Чего ты так пялишься на меня?
[9] Шорфхайде – лесной массив в Германии, на территории которого расположены охотничьи угодья.
Ей не нравилось задумчивое лицо Кузины, с которого отчего-то пропала улыбка. Ей не нравилась вся Кузина, от подошв башмаков до кончиков косиц, кокетливо перетянутых траурными черными лентами.
- Возможно, у меня есть вариант, который понравится тебе больше, - Кузина вдруг заговорщицки подмигнула ей, - Возможно, я могу сделать так, чтобы ты покинула «Хексенкессель» живой.
Барбароссе показалось, будто где-то в середке ее истерзанной Цинтанаккаром души притворилась крохотная дверь, ведущая в Ад, пропустив порцию целительного, почти не обжигающего, тепла.
- Что?
- Я могу вывести тебя из «Хексенкесселя», - повторила Кузина, уже не пытаясь паясничать, внимательно глядя ей в глаза, - Вывести живой. Но видишь ли, в чем дело…
- Ну?
- Благотворительность не поощряется традициями нашего ковена.
Барбаросса дернулась, точно по ее телу прошел гудящий колючий разряд Махткрафтовых чар.
- У меня мало времени, чтобы играть в игры, - процедила она, вперив в Кузину взгляд, - Выкладывай, что задумала – или иди нахер. Что ты предлагаешь, Кузи?
- Сделку, - Кузина сладко улыбнулась, потянувшись всем телом. Вроде и небрежно, но так, что будь Барбаросса обладателем гульфика, тот бы уже увеличился в размерах, - Я вывожу тебя из «Хексенкесселя» целой и невредимой, а ты кое-то даешь мне взамен. Справедливый обмен двух ведьм, каждая остается в выигрыше. Я знаю, ты еще немного злишься на меня из-за невинной мертвой мышки…
- Это была крыса. Мать твою, дохлая крыса! Может, у вас в ковене их используют в качестве затычек для чресел в красные дни, но…
- Я пошалила, признаю, - Кузина скорбно опустила глаза. Но когда вновь подняла их на Барбароссу, эта скорбь растворилась без следа. В них уже вились знакомые ей бесенята. Беспутные искры, порождения адского пламени, - И уже принесла за это извинения, не так ли? В этот раз все будет честно. Я намерена выполнить уговор в точности. Как тебе мое предложение? Я предлагаю тебе жизнь, Барби!
Ловушка, подумала она. Еще одна отвратительная и безобразная ловушка. Что-то вроде медвежьего капкана, спрятанного в кружевном дамском ридикюле. Попробуй сунь пальцы – и он откусит тебе всю руку. Спасибо, Кузи, но лучше я вздернусь прямо здесь или расхреначу себе нахер вены осколком стекла, чем еще раз соглашусь принять от тебя помощь…
Спроси! – приказал Лжец, сам обмерший от напряжения, - Не строй из себя герцогиню! Что бы она ни потребовала, ты потеряешь гораздо больше через несколько минут! Ты потеряешь вообще все!
- Щедрое предложение, - выдавила Барбаросса сквозь зубы, - И что ты хочешь взамен? Мою любимую куклу? Коллекцию марок? Мою счастливую ночную сорочку? Видишь ли, я несколько поиздержалась в последнее время. Начистоту говоря, у меня даже кошеля нет…
Кузина сделала шаг по направлению к ней. И пусть шаг этот был короткий, в половину обычного фехтовального шага, принятого среди знатоков дестрезы, он мгновенно перенес Кузину из области маловероятного поражения в область исключительной опасности. Теперь их разделял один-единственный фусс[10] – расстояние не для удара, но для тычка дагой накоротке. Опасное расстояние, на которое она никогда не позволяла приближаться противнику.
[10] Здесь: примерно 28 см.
Кузина была не просто противником. Она была плотью от плоти Броккенбурга. Опасной тварью из рода опасных тварей, столетиями существующего под городом, щедро впрыскивающим свой яд в мертвую землю старой горы. Она могла выглядеть непорочной невинной маргариткой или роковой обольстительницей, познавшей вкус разврата, и то и другое было лишь маскировкой, покровом, вуалью, наброшенной на хищно щелкающие хелицеры, способные мгновенно сдавить жертву и высосать из нее сладкий сок. Это был танец, один бесконечный блядский танец, такой сложный, что человеческий глаз не замечал в нем ни ритма, ни деталей. Танец, который она виртуозно исполняла в бескрайней, растянутой над Броккенбургом, шелковой паутине. Даже сейчас, неподвижная, покусывающая губу, внимательно разглядывающая сидящую Барбароссу с высоты своего роста, она танцевала – и шелест тюлевой юбки, теребимой ветром, казался зловещим, как шелест хитиновых чешуек…
- Не прибедняйся, Барби, - Кузина небрежно поставила ногу на скамью рядом с ней, - Я уверена, в твоих закромах найдутся сокровища и повесомее. Тебе осталось жить немногим больше пяти минут. Время ли скромничать? Сама знаешь, когда начинается пожар, приходит время распахивать сундуки – иначе огонь сожрет их вместе с их содержимым!
Нож, подумала Барбаросса, ощущая, как мучительно сдавливает нутро. Если бы у меня был в башмаке нож – а еще пальцы, которые смогли бы его взять…
Панди учила ее наносить первый удар по лицу. Короткий, секущий, резкий – ослепить, сбить с толку, парализовать. Барбаросса попыталась представить в раздробленных пальцах стройную, как затянутая в корсет талия, рукоять базельского ножа[11]. Нет уж, если бы у нее было оружие, она бы не стала размениваться на отвлекающие удары. Она бы всадила его по самую рукоять – аккурат меж двух тонких, выдающихся под алым кружевом ключиц, пониже маленькой вертикальной бьющейся венки…
[11] Базельский нож (нем. basler messer) – басселард; кинжал с прямым узким клинком, обычно четырехгранного сечения, расширяющимся к рукояти.
Всадить – до всхлипа, на всю длину, как молодой необузданный жеребец всаживает свой хер в покорно замершую кобылу. До упора, до кровавых соплей, хлынувших через нос, до скрежета распахнутой пасти…
Избавившаяся от шипастого ошейника, шея Кузины была так близка, что до нее можно было дотронуться пальцем даже не вытягивая руки. Будто нарочно искушая ее, Кузина держалась так близко, что Барбаросса без труда обоняла ее запах.
Это не был крикливый запах кельнской воды или изысканных духов, который полагается распространять вокруг себя опытной обольстительнице. Но и не тяжелый, отдающий горчицей и тухлыми яйцами, запах иприта. Тело Кузины будто бы вырабатывало своими порами свой собственный аромат – воздушный, терпкий, с легкой кислинкой. Вроде того аромата, что издают яблоки, если оставить их лежать несколько дней на солнце. К этому запаху приплетался солоноватый аромат бараньего жира – этой штукой, скорее всего, она смазывала свой блестящий черный комбинезон, а еще пикантный, резкий и сладкий – запах бриолина, которым она укладывала волосы.
- Прости, - процедила Барбаросса, - Совсем запамятовала, нынче утром я ограбила Зеленые Своды[12]. Стащила оттуда все барахло в свою каморку. Что желаешь? Корону саксонского курфюрста? Шпоры, усыпанные самоцветами? Может, драгоценную вишневую косточку, в которой замуровано сто восемьдесят пять демонов? Не стесняйся, у меня всего в избытке!
[12] Зеленые своды – саксонская сокровищница в Дрездене, служащая с 1560-го года для хранения ценностей и редкостей. Вишневая косточка – один из его экспонатов, косточка, на которой вырезано 185 портретов.
Кузина улыбнулась. Ее улыбка могла в равной степени принадлежать застенчивой шестнадцатилетней девице и прожженной сорокалетней шлюхе. Барбаросса не хотела даже знать, сколько часов надо каждый день пялиться в зеркало, чтобы выработать такую улыбку, уж точно не меньше, чем некоторые другие проводят в учебных классах и фехтовальной зале. Черт, у нее самой наверняка бы треснула пасть от таких усилий, но зная «бартианок», можно не сомневаться, что они штудируют эту науку годами. А уж на чем они упражняют свои пасти – и думать не хочется…
- Может, твой ковен может предложить мне что-нибудь? – небрежно осведомилась Кузина, - Бьюсь об заклад, вы совсем не так бедны, как хотите выглядеть. Я знаю, Вера Вариола переживает не лучшие времена, но черт возьми, она же фон Друденхаус, а это не фунт масла даже по нынешним временам! Признавайся, в Малом Замке наверняка есть укрытые чарами тайники, где она держит свои драгоценные регалии? Какие-нибудь невзрачные амулетики, а? Адские побрякушки? Расписки адских владык?..
- Иди нахер, - устало пробормотала Барбаросса, - Вера Вариола счастлива будет распять меня на стене Малого Замка, если я осмелюсь переступить его порог. Всех драгоценностей в нем – мышиный помет да прошлогодний уголь. Впрочем… Есть еще метла, рукоятью которой Кандиду лишили девственности – если тебе угодно, или…
Кузина вдруг склонилась над ней. Так стремительно и резко, что Барбаросса не успела даже вжаться в спинку скамейки. Это была уже не зона опасности – зона схватки. Между их лицами оставалось два дюйма. Расстояние, на котором отчетливо ощущаешь лицом чужое дыхание. Расстояние, на которое никто и никогда прежде не смел к ней приближаться.
Кажется, где-то под скамейкой испуганно вскрикнул Лжец.
Барбаросса замерла, боясь дышать. Она ощущала себя так, словно у нее на груди сидит ядовитый паук, взведенный, смертельно опасный, готовый от малейшего движения засадить в нее зубы. Она видела, как подрагивали тонкие крылья носа Кузины. Как за жемчужными зубами мягко шевелится язык.
- Что же мне взять у тебя, Барби? – глаза Кузины скользили по Барбароссе, но не по рассчитанной сложной траектории, а бесцельно, лениво, не придерживаясь направлений, - У тебя нет денег, чтобы расплатиться за мои услуги. У тебя нет красоты, которую я могла бы забрать, Ад и так славно поработал над собой. У тебя нет связей в обществе, которыми я могла бы воспользоваться, или талантами, которые могла бы использовать в своих целях. Разве что… Может, твой глаз? Невзрачный товар, но я же должна хоть что-то получить за свою милость?.. Левый или правый? Великие владыки, не вздрагивай так! Подумай о хорошем – мы сможем долгими вечерами играть с тобой в гляделки. Я подберу для твоего глаза прекрасный сосуд богемского стекла и буду держать при себе, на туалетном столике. Я буду целовать его на ночь. Твой глаз увидит много, много потрясающих вещей… Что скажешь, Барби?
Барбаросса ощутила, что ее трясет. От отвращения, от страха, но еще больше – от близости Кузины, почти прижимающейся к ее груди, бесцеремонно заглядывающей в лицо.
Слишком близко.
Слишком, блядь, близко.
Кузина, знала о том или нет, нарушила невидимую границу, отделявшую ее от окружающего мира. Бесцеремонно и легко вторглась в чертоги, в которые она никогда никого не допускала - никого, кроме Котейшества. Пересекла, точно ловкий демон, периметр защитных чар, так легко и небрежно, что не зазвонил ни один колокольчик. Она сделала это так легко и изящно, что Барбаросса не успела отреагировать. Кажется, не успела даже испугаться.
Ее запах. Сладкий, тягучий запах чужого пота, бараньего жира и бриолина.
Запах существа, угнездившегося на твоей груди и заинтересованно рассматривающего свою добычу.
Барбаросса ненавидела его и пыталась вдохнуть как можно больше.
На ее лице почти не было косметики, лишь несколько небрежных мазков румян и толика пудры на подбородке. Барбаросса ненавидела его и хотела разбить его в осколки, но еще больше ей хотелось прикоснуться к нему, чтобы проверить, так ли гладка эта кожа на ощупь, как кажется.
Смертоносное насекомое в розовых кружевах сидело на ней, немного наклонив голову и пристально разглядывая. Шуршащие тюлевые юбки почти уткнулись ей в лицо.
- Что ж… - Кузина прищурившись, склоняясь еще больше. Ее тонкая бледная шея была напряжена, как у гиены, склоняющейся над падалью, - Возможно есть еще одна вещь, которую ты можешь мне дать в обмен, Барби…
Барбаросса хотела было сбросить ее с себя, вывернуться, но обнаружила, что ее почти парализовало. Что тело не слушается приказов, лишь слабо подергивается, варясь в собственном соку, а пальцы беспомощно впились в доски. Яд, слабо подумала она, пытаясь сбросить Кузину с себя. Она отвлекла меня разговором и украдкой впрыснула в кровь какой-то сложный многосоставной яд… Нет, скорее чары. Какой-то хитрый амулет, укрытый в кружевах, парализующий тело и волю…
Она услышала смешок гомункула. Короткий и резкий.
Здесь нет и наперстка магии, Барби. Если ты не скинула ее с себя, то только по одной причине. Ты не хочешь этого делать.
Кузина склонилась еще ниже. Так низко, что заслонила отравленное небо Броккенбурга, с которого демоны сжирали звезды. Теперь она видела только ее глаза – темные, подсвеченные легким серебром, внимательные глаза хищника, глядящие на нее в упор.
Ударить лбом в лицо, подумала Барбаросса. Укусить за нос. Извернуться, пнуть коленом в пах, скатиться со скамейки и… Прядь волос Кузины коснулась ее лба и это было похоже на прикосновение серебряной нити – ее едва не тряхнуло.
Знаешь, я почти благодарен судьбе, что рожден гомункулом, а не человеком, - пробормотал Лжец из своей банки. С интонацией, которую Барбаросса впервые не смогла разобрать, но которая показалась Барбароссе похожей на тень увядших листьев посреди нежаркого ноябрьского дня, - Иногда, когда вы желаете чего-то отчаянно, вы бежите в противоположную сторону. И бежите как чертовы кони с подожженным хвостом, пока сердце в груди не лопнет, пока не свалитесь на обочину в предсмертных судорогах. Иногда я думаю…
Между ней и Кузиной остался дюйм пустого пространства, звенящего от буйства невидимых чар. Смертельно опасного пространства, в котором даже стальной клинок мгновенно сгорел бы от количества звенящей в нем энергии.
- Блядская дрянь… - с трудом выдохнула Барбаросса. Кузина весила совсем немного, как перышко, но ее собственная диафрагма скрипела, мешая дышать, а язык, силясь вытолкнуть слова, вдруг заблудился во рту, - Что ты хочешь от меня? Что тебе надо?
Глаза Кузины оказались ровно напротив ее глаз.
Холодный взгляд хищника.
Лед и мертвое серебро.
- Один поцелуй.
- Что?
- Один поцелуй, сестрица Барби. Это моя цена за услугу. Подумай, по карману ли она тебе.
Нет, хотела сказать Барбаросса. Во имя всех блядей адской бездны, убирайся в свою змеиную яму и спаривайся там с такими же отродьями, как ты сама!..
Но обнаружила, что ее губы во что-то впились, а может, это не ее губы, а чужие, но изнутри вдруг ошпарило чем-то горячим и сладким, похожим на раскаленную карамель, и глаза вдруг заслезились, а живот размягчился и ноги задрожали, а потом что-то ухнуло или, может, это вначале ухнуло, а потом…
- Скажи это еще раз, - попросила Кузина, тихонько постанывая, - Скажи «Блядская дрянь!»
- Блядская дрянь.
- О да-а-а-а… Еще!
- Блядская дрянь! – она выдохнула эти слова, вложив в них всю обжигающую ярость и весь испепеляющий ужас своей рвущейся в лоскуты души, - Блядская дрянь! Блядская дрянь! Блядская… о-о-ооо…
Все полетело в Ад.
* * *
Это было похоже на еще одно падение – падение в самую глубокую бездну Ада.
Она словно летела, прошибая собой облака. Легкие перистые облака из влаги, похожие на те, что встречаются в мире смертных, которые она пронзала без всякого сопротивления, точно падающая дробинка. Концентрированные облака из метана, серной кислоты и раскаленной желчи, которые норовили обжечь ее или ослепить. Тяжелые колючие облака из сыродутного шлака, стальных обрезков и зазубренных костей, которые норовили размозжить ей все ребра.
Она летела сквозь них, трепыхаясь на обжигающем колючем ветру, то рефлекторно пытаясь остановить падение – все мышцы в теле напрягались, цепенея в спазме – то покорно отдаваясь этому чувству. Наверно, что-то подобное ощущает несущаяся в Ад душа. Знающая, что внизу ее ждет мучительная, растянутая на тысячи лет, смерть, но хохочущая во все горло, упивающаяся этим новым, страшным, гибельным, но таким сладким ощущением падения. Вниз, вниз, вниз. Не к стылой земле и острым камням, способным разве что свернуть тебе шею и раздробить кости – в самый низ – в нижнюю точку мироздания.
В центр, где рождаются силы, создающие мир, в сингулярность из сплетенных адских энергий, гигантский котел, где гравитационные ветра чудовищной силы давно сплавили воедино пространство и время, разрушив смысл всех куцых человеческих теорий и зыбких алхимических построений…
Губы у Кузины были не горячими, как она отчего-то представляла, а прохладными. Прохладными и мягкими, но при этом сильными и требовательными. Они впились в ее собственные с такой силой, с которой челюсти юной гиены впиваются в добычу – и хоть она не давала воли зубам, Барбаросса на миг обмерла, ощутив себя куском мяса, брошенным в клетку к голодному хищнику.
Она слышала, что сучки из высшего света перед свиданиями несколько часов жуют листья мяты, бадьяна и розмарина, чтобы придать дыханию свежесть, а еще полощут рот винным уксусом и эфирным маслом. Хера с два. Во рту у Кузины царил запах давно выпитого вина и жареной рыбы, сдобренный легким ароматом несвежих зубов. Забавно, всю первую секунду, томительную и долгую, когда их тела ерзали на скамейке, пытаясь найти точку опоры, удобную обеим, этот запах казался ей неприятным. Не потому, что был отталкивающим, скорее потому, что был чужим. Но это очень быстро прошло. Уже через секунду, когда их губы плотно сомкнулись, сдавив друг друга, этот запах стал их общим.
Секунда, две, три…
Когда падаешь прямиком в Ад, чертовски сложно понять, сколько времени прошло. В одной секунде может уместиться несколько вечностей, а вечность может быть короче швейной иглы. Кузина обещала один поцелуй – и тот уже длился долго, явно долго, непростительно долго, в тысячу раз дольше, чем следует, и в то же время обжигающе мало…
Оглушенное падением в бездны Ада тело обмякло, парализованный рассудок превратился в воющую комету, сжигающую саму себя, мысли осели пеплом. Но среди этого пепла все-таки осталась одна мысль. Даже не мысль, а крохотная мыслишка, пульсирующая в такт беспорядочно колотящемуся сердцу.
Стой, Барби. Что это ты такое делаешь? Очнись, мать твою!
Это не смазливая школярка, неумело ластящаяся к тебе, чтобы заслужить покровительство и защиту. Это Кузина. Душечка Кузина, которую ты сама хотела удавить, существо коварное как древний паук, и нежное как палаческая дыба.
Она сожрет тебя, Барби. Она не щедрая любовница, как может казаться, она – хищник, пожирающий своего партнера после случки – или во время нее. Возможно, она из тех едоков, которых возбуждает еда, ласкающая в ответ, пока ее перемалывают зубы. Вспомни, черт тебя дери! Вспомни, о чем сама предупреждала Котейшество! «Бартиантки» могут быть обольстительными как суккубы и очаровательными, как домашние киски, но под слоем кружев, оборок и буфов ты обнаружишь только шипастую сталь и немного плесени. Они не занимаются любовью, они сношаются. Они не ласкаются, они накачивают тебя страстью – древним ядом, от которого нет противоядия. Если Кузина взялась за тебя, черт возьми, последнее, что ты должна предположить – что в ее душе, похожей на усеянное слизняками гнилостное ложе на месте вывороченного камня – шевельнулась к тебе симпатия…
Барбаросса попыталась уцепиться за эту мысль, как за спасительную веревку.
- Хватит, - прохрипела она, пытаясь просунуть под грудь кузины предплечья, чтобы оторвать ее жадные сильные губы от своего лица, - Довольно, Кузи… Хватит! Черт… Да отвали ты! Отвали нахер!
Кузина лишь казалась легкой. Она пригвоздила Барбароссу к скамье, впившись руками в спинку, сдавив удивительно сильными коленями бедра, пронзив острыми локтями плечи. Впилась насмерть – изящная и смертоносная паразитическая оса с тонкими стальными лапками, ждущая возможности всадить в ее незащищенный живот свой острый пульсирующий яйцеклад.
Кузина коротко и хрипло рассмеялась, запрокинув голову, дав Барбароссе короткую передышку. Передышку слишком короткую, чтобы она смогла собрать силы и оказать настоящий отпор, но достаточную чтобы она, по крайней мере, набрала в грудь воздуха и не задохнулась нахер. Свежего, не пахнущего вином и жареной рыбой.
- Что такое, Барби? Эта наука не значится среди тех, по которым тебя натаскивала Котейшество? Дай угадаю, ты практиковалась в ней сама?..
Барбаросса заворчала, пытаясь сбросить ее с себя. Тщетная попытка. С тем же успехом она могла бы пытаться сдвинуть исполинский каменный шпиль «Хексенкесселя», упершись в него ногами. С тем же успехом нескладная юная кобыла может сбросить с себя опытного наездника, восседающего на ее спине в конкурном седле. Кузина оплела гибкими руками ее плечи и шею, руки ее были тонкими, но в них угадывалась далеко не девичья сила, под гнетом которой ее собственное измочаленное тело медленно таяло, пугающе покорно сдавая рубежи.
- Ты самая восхитительная бездарность в любовном деле, которую мне только приходилось видеть. На ком ты практиковалась, милочка? На дохлых курицах?
- Ты говорила… один поцелуй… - голос хрипел и трещал, как издыхающий демон в хрустальном шаре оккулуса, - Слазь с меня, сука, иначе, клянусь, я всажу нож в твою паскудную грязную развратную…
Кузина ухмыльнулась, положив ладони ей на грудь. Маленькие, но удивительно тяжелые, они словно отправили вглубь тела Барбароссы чудовищный импульс Махткрафта, от которого ее соски превратились в спелые, готовые лопнуть ягоды, обретшие разом тысячу новых чувствительных нервных окончаний. Косы Кузины свешивались вниз, точно две развратные любопытные змеи, которым не терпелось принять участие в общем веселье. Глаза сверкали недобрым темным светом, напоминая алмазы, сжатые в грязной руке убийцы.
- Во имя всех адских грехов, девочка! Мы же в Броккенбурге! Ты решила поверить на слово ведьме?..
Она вновь впилась в Барбароссу, остервенело и зло, точно пирующий стервятник, и Барбаросса ощутила, как эта спасительная ниточка, которой она пыталась замедлить свое падение в бездну, сгорает и обрывается прямо под пальцами.
По всему телу загудела, просыпаясь, какая-то новая адская энергия, которой она не знала названия, но которая заряжала тело клокочущим теплом вперемешку с ледяной дрожью.
Ну и нахер, подумала Барбаросса, содрогаясь в чужой хватке, сама не понимая, пытается она вырваться или же двигается в такт Кузине.
В мире нет ни любви, ни чувства, ни милосердия.
В мире есть лишь голодные ведьмы, пирующие друг другом…
Любовь – это ни хера не возвышенное чувство, как твердят содомиты в расшитых халатах. Любовь – это добыча, окровавленные комья которой надо хватать, выдирая друг у друга, пока есть возможность.
И она схватит свое.
Сегодня крошка Барби схватит столько, сколько может унести…
* * *
У них не было возможности приноровиться к чужой манере целоваться – их зубы в порыве страсти лязгали друг о друга, временами чувствительно прищемляя губы, и Барбаросса уже перестала различать, на какой отметке боль, обманывая тонкие рецепторы тела, делается наслаждением. Но впервые подумала о том, отчего на полотнах Босха, которые она в детстве с наслаждением разглядывала и которыми украсила свою комнату, добрая половина истязаемых душ вместо того, чтобы корчиться в агонии, блаженно улыбалась. Они не чувствовали боли от языков пламени, слизывающих мясо с их костей – в этот миг они в самом деле ощущали блаженство…
Язык Кузины проник ей в рот. Мягко отворил щель между ее плотно стиснутых губ, затем удивительно легко скользнул внутрь. В новых чертогах он вел себя как стеснительная воровка. Сперва мялся у входа, разыгрывая неловкость, осторожно ощупывая ее зубы и внутреннюю часть губ, потом, сбросив фальшивую скромность, решительно двинулся дальше, слившись с ее собственным, испуганно замершим, точно моллюск внутри раковины. Расшевелил его, заставил двигаться в такт с ним, укачал в мягких волнах из ласкающих поглаживаний. Несколько раз Барбаросса, не в силах сдержать конвульсивные сокращения челюстей, укусила его. Кузина не обиделась, лишь укоризненно пробормотала:
- Полегче, сестрица. Я тебе не баранья отбивная…
Но большую часть времени они молчали – слишком заняты были языки.
Барбаросса слабо ворочалась в хватке Кузины. Для нее самой искусство любви было сродни схватке – той разновидности схваток, что полагается проводить в койке или на полу – но для Кузины это было танцем. Танцем, в котором она была опытным кавалером, задающим рисунок и ритм, а сама сестрица Барби – барахтающимся перышком, слепо, испуганно и не в такт отвечающим, неловким подростком, не понимающим, сколько у него конечностей и как с ними всеми управляться.
Кузина была права, она не проходила этих наук, она проходила совсем другие, в которых падают лицом в землю и хлебают жидкую грязь вперемешку с собственной кровью. В которых визжат, зажимая дырки в животе, и сучат ногами. В которых танец между двумя суками заканчивается обыкновенно очень быстро – коротким всхлипом плоти и бульканьем розового сока, который она выталкивает из себя через рану.
Эта наука была ей внове. Но она старалась.
Старалась отчаянно и упорно, как должна стараться всякая юная ведьма, постигая адские искусства.
Переломанные пальцы не созданы для ласки. Барбаросса оплела руками плечи Кузины, не замечая уколов многочисленных шипов, усеявших ее колет. Боль не имела значения, даже напротив, будто бы через боль, как через тончайший фильтр, она явственно ощущала весь спектр новых ощущений, открытых ей «бартианткой». Ощущений, которых прежде не дарили ей ни самые чувственные пьесы, которые они смотрели с Котейшеством, ни самые ожесточенные сражения в койке, памятные ей по Шабашу.
Губы Кузины походили на губы голодной гарпии. Очень расчетливой гарпии, требовательной и сильной. Но ее пальцы… Ее пальцы были сильными и осторожными пальцами виртуозной взломщицы, которым позавидовала бы сама Пандемия. Они не просто слепо двигались по всему телу, они обшаривали каждый дюйм, двигаясь уверенно, как пальцы ночного грабителя, ловко обшаривающего стену хозяйского кабинета в поисках замаскированных тайников.
И они находили их, эти тайники, находили в тех местах, в которых Барбаросса даже не подозревала их существования, одним легким движением или резким сжатием пальцев заставляя их раскрыться, исторгнув из себя не водопад драгоценных стекляшек или ветхих векселей, но фейерверк удивительных ощущений, которых она в себе даже не подозревала. На какой-то короткий миг, не занятый судорожными попытками вдохнуть, она даже испытала горькую досаду – Кузина знала ее собственное тело лучше, чем она сама, его хозяйка…
Волшебные пальцы Кузины знали все тайники ее тела. И обшаривали их один за другим, бережно вынимая добычу, заставляя Барбароссу глухо подвывать с запечатанными поцелуем ртом.
Простое прикосновение к ключицам вдруг вызывало у нее колючий и сладкий зуд в паху.
Мягкое прикосновение к шее рождало серию коротких спазмов гортани.
Простое нажатие на крестец заставляло униженно постанывать, кусая губы.
Несправедливость. Блядская несправедливость. «Бартиантка» играла на ней легко и изящно, как на херовой арфе, извлекая все новые и новые звуки из крошки Барби, заставляя ее стонать на новые лады, исполняя свою чертову симфонию, еще более сложную, чем зубодробительная симфония Малера[13], и не намереваясь останавливаться. Будто одних только сладострастных мук, причиняемых ее руками и языком было недостаточно, Кузина принялась ритмично приподниматься и опускаться как наездница в седле, сдавив коленями бедра Барбароссы. Она делала это то резко и порывисто, заставляя Барбароссу мучительно выгибаться навстречу, то размеренно и плавно, заставляя ее отчаянно тянуться всем телом. Телом, которое ей больше не принадлежало, которое сделалось частью какой-то общей алхимической реакции, производящей блаженство из ритмичного соединенного дыхания двух тел…
[13] Симфония Густва Малера № 8 ми-бемоль мажор («Симфония Тысячи») – симфоническое произведение немецкого композитора Г.Малера, написанное в 1906-м году, одно из самых масштабных и сложных в своем роде.
Ласки Кузины делались все более изощренными и сложными. В них участвовали не только пальцы и язык, в них участвовало все тело. Барбаросса отвечала на них неловко и зло, компенсируя недостаток опыта и такта вкладываемой силой. Должно быть, это выглядело нелепо, она ощущала себя бестолковым учеником в фехтовальной зале, которого учитель легко гоняет из одного конца в конец обычной тростью. Но она училась. Она быстро училась. В этой науке, состоящей из равных частей ярости и звериной похоти, были знакомые ей движения, кроме того, Каррион привила ей умение подстраиваться под противника в его манере фехтования. И она подстраивалась. Копируя движения Кузины, но все быстрее и яростнее, вынуждая ее поднимать и поднимать темп.
Кузина внезапно легла на Барбароссу всем телом и приникла к ее уху, вынудив Барбароссу уткнуться носом в свою грудь. Грудь у нее была умопомрачительно мягкой, но не податливой и дряблой, как у многих красоток, похожей на полупустой бурдюк, а крепкой, налитой соком и кровью, щекотной от кружев. Барбаросса лишь ценой огромных усилий не впилась в нее зубами.
- Спокойно, Барби, - ласково шепнула ей на ухо Кузина, - Ты и любишь так, словно дерешься. Бедная девочка. Но мы все исправим. Мы научим тебя, как любить, не причиняя боли. Искусству сочетать боль с удовольствием я научу тебя как-нибудь в следующий раз…
Барбаросса покорно что-то простонала. Под жесткими кружевами и тонкой лоснящейся кожей комбинезона она ощутила губами сосок Кузины и сдавила его, заставив ее всхлипнуть и резко выгнуться, подняв руки – точно ликующую наездницу, мчащуюся во весь опор…
Барбаросса отчетливо услышала, как под скамейкой негромко засмеялся гомункул. Это было похоже на треск крысы с переломанной спиной под старой половицей.
Эта девчонка начинает мне нравится. Ты всегда мнила себя сильной сукой, которой никто не указ, она же запросто запрягла тебя и взнуздала, как свою личную лошадку.
Банка с гомункулом. Она стояла под скамьей, на которой расположились они с Кузиной. Этот мерзавец не просто все видел, у него было роскошное место в первом ряду.
Похоть, смешанная со злостью, оказалась похожа по вкусу на крепкий ромовый пунш.
«Твою мать, Лжец!»
Гомункул хихикнул.
Может, тебе не суждено стать великой ведьмой, но ты, по крайней мере, сможешь зарабатывать на корку хлеба, пристроившись под крылом господина Риттербуша[14]… Черт, не вздумай меня осуждать. В конце концов, скопофилия[15] – одно из немногих удовольствий, которые остались мне доступны.
[14] Вернер Риттербуш – основатель и продюсер первой немецкой порностудии “Ribu Film”.
[15] Скопофилия – практика подсматривания за чужим половым актом, доставляющая сексуальное наслаждение.
Скоро у тебя не будет и его, зло подумала Барбаросса. Можешь потеребить свой крошечный стручок, пока есть чем, потому что потом я оторву его и… уу-а-аах!..
Спокойно, Барби. Не отвлекайся. Иначе она не сможет хорошенько накачать жаром твою угольную яму. И да, если тебе от этого будет легче, она не притворяется. Вы обе полыхаете так, что вот-вот прожжете дыру в Преисподнюю! Черт, признаться мне даже жаль, что крошка Бригелла не дожила до этого момента и не стала подобно мне свидетельницей этой волнительной сцены. Только вообрази, какой миннезанг она могла бы сочинить! Да что там миннезанг – целый роман!.. Уверен, эта никчемная шлюха Жозефина из Вены[16] сдохла бы от зависти!
[16] «Жозефина Мутценбахер или история венской шлюхи, рассказанная ею самою» - один из широко известных эротических романов на немецком языке, опубликованный в Вене в 1906-м году, авторство приписывается австрийскому литератору и критику Феликсу Зальтену.
«Иди на хер, Лжец! Я просто выполняю сделку! Эта сука обещала вывести меня из «Хексенкесселя» живой и я…»
Подумать только, какой пыл в исполнении договоренности! – Лжец коротко хохотнул, - Признаться, раньше я не замечал за тобой такой принципиальности!..
«Иди нахер! Иди нахер и…»
Но в следующий миг она задохнулась так и не вырвавшимся изо рта криком. Потому что правая рука Кузины, увлеченно ласкавшая ее грудь, внезапно скользнула выше, пробежала цепкими коготками по шее, точно маленькая насекомоподобная тварь, и, пощекотав кружевом подбородок, вдруг коснулась ее щеки. Коснулась, но не отдернулась испуганно, как это бывало иногда с пальцами Котейшества, а смело двинулась вверх, прямо по рубцам, бороздам и рытвинам, из которых состояло ее лицо. Исследуя их на ощупь, но не с холодным интересом ученого, а с горячей страстью любовника.
Блядь! Какого хера?
Что эта сука творит?
Никто и никогда не осмеливался прикасаться к ее лицу. Да она никому и не позволяла. Это ее лицо. Оно выглядит паскудно, может даже, паскуднее, чем многие другие вещи в Броккенбурге, но это, черт возьми, ее, сестрицы Барби, лицо! И ни одна сука не смеет…
Барбаросса заметалась на скамье, пытаясь выбраться из-под Кузины, но та надежно оседлала ее, сцепив ноги на бедрах, не сдвинувшись ни на дюйм, пригвоздив к скамье точно мельничный жернов.
- Тс-с-ссс… - вторая рука Кузины добралась до ее подбородка и властно запечатала губы, - Сказать по правде, та штука, что ты носишь вместо лица, выглядит ужасно. Как кусок чертового гобелена, вышитого на печеном мясе прямиком из Ада. Я видела круппелей с куда более симпатичными чертами. Серьезно. И адских тварей, которые выглядят стократ краше тебя. Но...
- Что?
Цепкие руки Кузины сползли ей на грудь, немилосердно и жестко сдавив соски сквозь рубаху и нижнюю сорочку. Так сильно, что Барбаросса едва не взвизгнула от неожиданности. Кузина, как и все «бартиантки», без сомнения, была специалистом по боли. Но боль, которую она дарила, претерпевая какую-то алхимическую трансмутацию, превращалась в неведомую ей до сих пор форму наслаждения. Мучительного, томительного, рождающего в душе гулкий сосущий шепот.
- Красота – это демон, Барби. Жестокий древний демон, требующий неустанного поклонения, никогда не способный насытиться, - Кузина приподнялась над Барбароссой, налегая на ее грудь всем телом, не выпуская соски из пальцев, - Он будет издеваться над тобой, требуя все новых и новых подношений. Он будет обесценивать все твои успехи, заставляя сомневаться в себе и презирать себя. Он будет планомерно отравлять твои мечты и чаяния, постепенно разрушая рассудок и душу. Днем ты будешь носить на лице его клеймо, стирающееся со временем вместе с твоей плотью, а ночью – просыпаться в ужасе – от мысли, что утратила его расположение.
Кузина, на миг высвободившись из нее неумело ласкающих изувеченных рук, порывисто и зло сбросила с себя усеянный шипами колет, оставшись в одном только балетном платье, под которым не было ни белья, ни брэ, один только тончайший лоснящийся комбинезон, обтягивающий ее, точно змеиная кожа, прохладный и скользкий на ощупь.
- Черт, Барби, стяни с меня эту хрень. Я уже порядком устала изображать чертову куколку… Там сзади есть крючки. И еще ленты. И корсет. Давай, помоги мне выбраться. В твоем возрасте девочка должна уметь работать не только языком, но и руками…
Дьявол. Ее переломанные пальцы, спекшиеся в единое целое со стальными обломками кастетов, не способны развязать и простейший узел, не говоря уже о сложной сбруе, которой крепился и связывался воедино вечерний туалет Кузины.
- Я не…
- А, плевать. Справлюсь сама.
Нож возник перед лицом Барбароссы так внезапно, что она не успела даже испугаться, лишь почки на миг окаменели, сделавшись маленькими ледяными катышками.
Дьявол. Барбаросса не имела ни малейшего представления, где Кузина прятала эту штуку все это время. Но, ощутив близость стали возле своего живота, на миг оцепенела. Не требуется длинное лезвие, чтобы ударить в упор. Даже самым никчемным ножом можно легко вспороть шею – особенно если речь идет о беззащитной суке, которая лежит, распластанная и разомлевшая, прямо под тобой. Или, коротко размахнувшись, разделать ее одним коротким движением, от сладко немеющей груди до предательски пульсирующей под бриджами промежности…
- Спокойно, сестренка, - Кузина игриво провела по ножу кончиком алого языка, - Эта штука не по твою душу. Это для меня.
[1] Маскарон – рельефное изображение (маска) человека или зверя, сделанное на камне.
[2] Хауптштрассе – основная центральная улица Дрездена.
[3] Мария Винкельман (Кирх) (1670 – 1720) – немецкая женщина-астроном, автор работ о соединении Солнца с другими небесными телами – Венерой, Сатурном, Юпитером, пр.
[4] Здесь: примерно 10 м.
[5] Валеска Герт (1892 – 1987) – немецкая танцовщица, выступавшая в стиле экспрессинизма.
[6] Ханджар – изогнутый кинжал арабского типа.
[7] Селам, известный так же как «язык предметов и цветов» - тайный язык любовной переписки, принятый в высшем свете XVIII-го века.
[8] Райслауфтеры (нем. Reislaufer – «кочующие воины») – швейцарские наемники, отряды которых набирались на службу в Европе вплоть до XIX-го века.
[9] Шорфхайде – лесной массив в Германии, на территории которого расположены охотничьи угодья.
[10] Здесь: примерно 28 см.
[11] Базельский нож (нем. basler messer) – басселард; кинжал с прямым узким клинком, обычно четырехгранного сечения, расширяющимся к рукояти.
[12] Зеленые своды – саксонская сокровищница в Дрездене, служащая с 1560-го года для хранения ценностей и редкостей. Вишневая косточка – один из его экспонатов, косточка, на которой вырезано 185 портретов.
[13] Симфония Густва Малера № 8 ми-бемоль мажор («Симфония Тысячи») – симфоническое произведение немецкого композитора Г.Малера, написанное в 1906-м году, одно из самых масштабных и сложных в своем роде.
[14] Вернер Риттербуш – основатель и продюсер первой немецкой порностудии “Ribu Film”.
[15] Скопофилия – практика подсматривания за чужим половым актом, доставляющая сексуальное наслаждение.
[16] «Жозефина Мутценбахер или история венской шлюхи, рассказанная ею самою» - один из широко известных эротических романов на немецком языке, опубликованный в Вене в 1906-м году, авторство приписывается австрийскому литератору и критику Феликсу Зальтену.