Глава 39: «Цзян Лин.»

Утро в конце лета выдалось прохладным, особенно здесь, на кладбище, куда еще не заглядывало солнце.

Ветер, дувший со склонов, приносил с собой тяжелый, гнетущий запах.

Хэ Цзюэюнь следовал за Цюн Цан, пока они не подошли к участку в центральной части. Он смотрел, как Цюн Цан опускается на колени и кладет по букету перед двумя соседними надгробиями.

Серый камень и белые хризантемы – вот во что превращается человеческое существование после смерти.

Хэ Цзюэюнь вспомнил, как Цюн Цан говорила, что покупка двух мест на кладбище едва не довела её до банкротства. Видимо, речь шла об этом месте.

Только он никак не мог взять в толк, какая связь между этим и Ли Юйцзя.

Он наклонился, чтобы прочитать надписи на камнях.

Увидев имена, он замер.

— Это они… — выдохнул он.

Цюн Цан кивнула.

— Год назад она с большой радостью сообщила мне, что её сын скоро выходит из тюрьмы, — заговорила она. — Но, прождав десять лет, она вдруг занервничала. Она не знала, как себя вести, как защитить сына, чтобы он не чувствовал себя чужим в семье и в то же время смог быстрее принять новую жизнь. Я ответила, что не специализируюсь на психологии и не знаю ответа. Но добавила, что он наверняка поймет её любовь и поддержку.

Слушая её, Хэ Цзюэюнь понял: отношения Цюн Цан с женщиной по имени Цзян Лин были особенными.

Когда она говорила о ней, в голосе появлялись живые нотки, а во взгляде, устремленном на холодный камень, читалась глубокая печаль.

Се Циминь считал её бесчувственной и лишенной эмпатии. Очевидно, он ошибался.

Хэ Цзюэюнь погрузился в свои мысли, но голос Цюн Цан вернул его к реальности:

— Все те десять лет, что сын провел за решеткой, она не прекращала подавать апелляции. Она свято верила в его невиновность, потому что Фань Хуай сам утверждал это. Как мать, она могла держаться только благодаря вере в своего ребенка. Но до самого его освобождения они так и не нашли улик, способных перевернуть дело.

Цюн Цан провела пальцами по фотографии, стирая пыль.

С портрета улыбалась женщина с тонкими чертами лица и ясным взглядом – снимок для документов, сделанный еще в молодости.

После того как Фань Хуай попал в тюрьму, она больше не фотографировалась.

Цюн Цан поднялась и отступила на шаг.

— Раз Фань Хуай выходил на свободу, она хотела оставить всё в прошлом, даже если истина так и не откроется. Долгие годы борьбы научили её: если зациклиться на деле, у которого нет исхода, можно погубить остаток жизни. Фань Хуай был еще молод, ему было всего двадцать шесть. Десять лет – долгий срок, многие уже забыли о том преступлении. Ей казалось, что можно начать всё с чистого листа.

Усталость заставляет людей идти на компромиссы.

Но самое страшное – когда человек, решившийся на этот компромисс, в итоге обнаруживает, что финал остался неизменным.

— Для несчастных судьба – это лабиринт, — вздохнул Хэ Цзюэюнь.

Никогда не знаешь, когда он сделает резкий поворот.

Тебе кажется, что ты мчишься по скоростному шоссе в будущее.

Но ты не знаешь, что это может быть всего лишь ловушка, расставленная охотником.

Даже если ты с замиранием сердца проходишь каждый поворот, выход всё равно оказывается там, куда ты не идешь.

— Я никогда не считала идею «начать всё сначала» проявлением оптимизма. По сути, это просто попытка бегства, выдаваемая за желаемое, — Цюн Цан горько усмехнулась. — Но в этом мире трусость не считается преступлением. Для Цзян Лин это был лучший исход, и я её понимала. Но для других всё только начиналось. Как закипающая вода может утихнуть лишь по её желанию?

Хэ Цзюэюнь посмотрел на её силуэт в лучах утреннего солнца и спросил:

— Каким человеком, по-твоему, был Фань Хуай?

Цюн Цан задумалась, подняв голову к небу.

— Фань Хуай… он был гением-самоучкой с узкой специализацией, — наконец произнесла она. — В школе он учился посредственно, но лишь потому, что там не было предметов для него, а сам он ненавидел школьную атмосферу. У него не было амбиций, он просто плыл по течению. Знаешь, такой тип учеников: вечно активные, любят подначивать других, но при этом не вызывают неприязни. В каждом классе такие есть. Но на самом деле у него было потрясающее пространственное мышление, намного выше среднего. Именно поэтому позже он смог без всякого плана миновать все камеры и вырваться из плотного кольца оцепления.

Она продолжила:

— Лично я с ним почти не контактировала. Если ты спрашиваешь, что он за человек, то, кроме академической оценки, я не дам тебе объективного ответа. Все мои знания о нем – со слов Цзян Лин. А её характеристику ты вряд ли примешь на веру.

— Почему же ты тогда взяла его в ученики? — Спросил Хэ Цзюэюнь.

— Фань Хуай увидел статью обо мне в одном научном журнале. Ему стало любопытно, и он решил написать мне. Первое письмо до меня не дошло. Тогда он попросил мать передать письмо лично.

Голос Цюн Цан затих.

Она вспомнила свою первую встречу с Цзян Лин.

В то время она уже жила самостоятельно, но из-за отсутствия жизненного опыта её быт был в плачевном состоянии.

Она училась и росла в суровой, почти запущенной обстановке, отсекая всё, что считала лишним, и превращаясь в глазах окружающих в «странную девицу».

Мрачная, холодная, не следящая за собой, неряшливая.

Мало кто решался к ней подойти, и еще меньше было тех, кому было на неё не плевать.

Дежурная вежливость – вот максимум доброты, который она получала. Она видела страх и отвращение на лицах множества людей и платила им той же монетой.

Тогда Цзян Лин со смиренным видом стояла у её двери, сжимая в руках конверт. Через равные промежутки времени она вежливо стучала.

Окно на лестничной клетке было распахнуто, и ночной холод пробирал до костей.

Цюн Цан открыла дверь вовсе не из сочувствия, а потому что её раздражал этот бесконечный стук.

Увидев её, лицо Цзян Лин – еще молодое, но уже исчерченное морщинами – сначала озарилось радостью, прогнавшей усталость, а затем на нем отразилось изумление. Она долго и пристально разглядывала Цюн Цан.

Очевидно, она не ожидала, что «профессор из Университета А», о котором говорил сын, окажется девушкой на вид моложе его самого, да еще и явно недоедающей.

Цюн Цан подождала немного и, не дождавшись ни слова, холодно попыталась закрыть дверь.

В последний момент Цзян Лин успела просунуть руку в щель.

Дверное полотно сильно придавило пальцы. Женщина вскрикнула от боли, но всё же не дала Цюн Цан захлопнуть дверь.

Цюн Цан смотрела на неё ледяным взглядом, пытаясь понять её истинные намерения.

— Ничего страшного, не бойся, — сказала Цзян Лин. — Я просто засмотрелась, сама виновата, руку подставила.

Она прерывисто дышала от боли, прижимая письмо к груди и свободной рукой потирая распухающие суставы, но при этом по-доброму улыбалась.

— У тебя дома совсем нет взрослых? — Спросила она.

Цюн Цан склонила голову набок.

Впервые она видела у незнакомого человека такое выражение лица: в нем смешались неловкость, заискивание и искренняя теплота, которую трудно описать словами.

Она почувствовала в этой женщине искренность, которой не было в других.

Её интуиция никогда не подводила.

Именно поэтому она не выставила её вон.

— Давай я помогу тебе прибраться, — предложила Цзян Лин. — Ты ведь не выносила мусор с кухни? Кажется, пахнет застоявшейся водой.

Цюн Цан молча отступила, освобождая проход.

Войдя внутрь, Цзян Лин обнаружила, что ситуация еще серьезнее, чем она предполагала.

Она замерла, случайно задев носком гору коробок из-под еды на вынос; дальше в комнате дела обстояли еще хуже.

Она повернулась к Цюн Цан.

— Чего тебе? — Спросила та.

Цзян Лин окинула её взглядом, поправила воротник её растянутой футболки и улыбнулась:

— Сначала я куплю тебе пару вещей. Какую одежду ты любишь?

Губы Цюн Цан дрогнули, она недоуменно вскинула брови.

Она видела на лице Цзян Лин радость и поначалу решила, что ей это почудилось.

— Мне всё равно, — ответила тогда Цюн Цан. — Какую хочешь.

·

Глухой голос Хэ Цзюэюня прервал её воспоминания:

— Значит, ты знала его мать с тех самых пор?

— Да, — Цюн Цан едва заметно улыбнулась. — Она относилась ко мне очень хорошо. Её дочь после университета рано вышла замуж и отдалилась, а сын томился в неволе и не мог быть рядом. Она была очень одинока и отчаянно нуждалась в том, чтобы быть кому-то нужной. Она была очень мягким человеком. К сожалению, её жизненный опыт привел к тому, что все знакомые отвергали её доброту. А я как раз выглядела так, будто мне нужен уход, вот она и отдала мне всю свою материнскую любовь.

Цюн Цан взяла Фань Хуай в ученики и серьезно занималась с ним только ради Цзян Лин.

Поначалу она не испытывала к этому невидимому ученику никаких чувств; она просто считала, что таким образом оплачивает услуги «экономки». Она не любила оставаться в долгу.

Но Цзян Лин тоже многому её научила.

Эта женщина средних лет вечно о чем-то болтала, не умолкая ни на минуту, и в каждой мелочи проявляла свою заботу.

Она незаметно влияла на Цюн Цан, шаг за шагом меняя её однообразную жизнь.

Цюн Цан даже начала ловить себя на мысли, что у неё появилась семья.

Под влиянием Цзян Лин она стала выглядеть опрятнее, научилась вежливости.

Она узнала, что одежду нужно часто стирать и менять, что надевать футболку поверх футболки – не самая лучшая идея, что жизнь требует качества, а чистота – это полезная привычка.

Она поняла, что оптимизм – это позиция, а юмор – достоинство.

Она даже по её совету прочитала сборник анекдотов всех времен и народов.

Хотя это ей так и не пригодилось.

Тихий голос Цюн Цан уносило ветром, но каждое слово звучало предельно четко.

— Она изо всех сил пыталась найти равновесие, хотела просто мирно жить в этом хрупком и яростном мире.

Цюн Цан сделала паузу.

— Но четыре месяца назад её дочь убили, а сын снова стал жестоким убийцей. Все улики указывали на то, что он – неисправимый изверг, которому нет прощения. И тогда она покончила с собой.

Человек, потерявший веру и раздавленный болью, которую невозможно унять, покинул этот мир.

Хэ Цзюэюнь взглянул на даты на надгробиях. Обе были выведены ярко-красным: 4 апреля.

Тот самый день, когда полиция устроила облаву на Фань Хуай по всему городу.

— Перед смертью она позвонила мне и сказала: «Прости. Наверное, мне не стоило просить тебя учить моего сына», — лицо Цюн Цан стало мертвенно-бледным. — Мне её извинения показались нелепыми. Я не могу судить о прошлом, исходя из того, что случится в будущем. И люди не должны оценивать процесс исключительно по результату. Я не считаю, что мои знания сбили Фань Хуай с пути, и уж тем более не жалею об этом. Но если бы в тот момент я нашла в себе силы подбодрить её… возможно, она была бы жива.

Хэ Цзюэюнь смотрел на её обескровленные губы и хрупкую фигуру, которую, казалось, вот-вот свалит порывом ветра, и в груди у него разлилась необъяснимая горечь.

Солнечный свет, переваливший через вершину холма, окутал её полупрозрачным золотистым сиянием.

Хэ Цзюэюнь впервые так остро почувствовал: она такая же, как все. Она не холодная и не бесчувственная, она просто привыкла отвечать этому миру молчанием. То, что она не выставляет свои чувства напоказ, не значит, что ей всё равно.

Одинокая девушка, похожая на перекати-поле, и мать, потерявшая свой дом.

Хэ Цзюэюнь почти наяву представил, как они неловко поддерживали друг друга, ища утешения.

Они значили друг для друга гораздо больше, чем сами могли вообразить.

— Ты веришь, что Фань Хуай невиновен? — Спросил Хэ Цзюэюнь охрипшим голосом.

Этот вопрос заставил Цюн Цан на мгновение впасть в оцепенение.

Она вспомнила, как Цзян Лин изредка рассказывала ей о деле сына. Женщине отчаянно не хватало общения; её дочь не хотела жить в мире самообмана, поэтому мать старалась не упоминать при ней о брате. Но и чужим людям она не могла сказать, что её сын, осужденный судом, на самом деле ни в чем не виноват – ей казалось, это будет неуважением к покойному. И только перед не по годам развитой и молчаливой Цюн Цан её сдерживаемое желание выговориться прорывалось наружу.

На самом деле ей не нужно было одобрение Цюн Цан, ей достаточно было её молчания.

Цюн Цан из любопытства изучила материалы старого дела и, когда Цзян Лин снова заговорила о нем, прямо сказала:

— Я просмотрела дело Фань Хуай. Свидетельские показания и вещественные доказательства в полном порядке, свидетели не связаны между собой и не имели мотивов оговаривать его. Логика обвинения безупречна. Вероятность судебной ошибки крайне мала.

Цзян Лин словно громом поразило.

Она мгновенно побледнела, будто боялась услышать следующее предложение.

— Да… неужели? — Пробормотала она. — Наверное… наверное, так и есть.

Цюн Цан была поражена такой сильной реакцией. Она быстро сообразила, что подобные слова Цзян Лин слышала уже тысячи раз, и наверняка в гораздо более грубой форме. Поэтому она добавила:

— Если только у настоящего убийцы нет огромного влияния.

Видимо, лгать Цюн Цан не умела; её слова прозвучали так неубедительно, что Цзян Лин не поверила и впала в еще большее отчаяние. Она была слишком доброй, она приняла общественное порицание, обрушившееся на семью преступника, как должное.

Прошло много времени, прежде чем Цзян Лин снова заговорила об этом. Только тогда Цюн Цан поняла, что её неосторожное замечание глубоко ранило женщину.

Цюн Цан сжала пальцы в кулак.

— Я никогда не сужу людей по таким размытым понятиям, как «хороший» или «плохой», — сказала она. — Я верю только фактам и доказательствам. Но раз уж Цзян Лин так терзалась из-за этой истины, то и мне стало любопытно.

Хэ Цзюэюнь пристально посмотрел на неё и спросил:

— Свободна в среду?

Цюн Цан кивнула в знак благодарности.

Но один вопрос всё еще не давал Хэ Цзюэюню покоя. Он потер переносицу, скрывая подступающую к глазам влагу.

— Почему ты обратилась за помощью именно ко мне? — Спросил он. — Мы ведь, по сути, едва знакомы.

— Потому что ты хороший человек, — искренне ответила Цюн Цан.

Если бы она на этом закончила, всё было бы прекрасно, но она не удержалась и добавила:

— И тебя довольно легко обмануть.

Хэ Цзюэюнь почувствовал, как у него едва не случился сердечный приступ. Вот из-за таких, как она, слово «хороший» и приобрело негативный оттенок.

А Цюн Цан лишь простодушно улыбнулась ему в ответ.