Глава 11: «Улики.»

Завершив свою ошеломляющую речь, Цюн Цан опустила микрофон прямо на пол. Не обращая внимания на поднявшийся вокруг хаос, она с невозмутимым видом начала спускаться по ступеням.

На стадионе не стихали крики студентов, классные руководители отчаянно пытались навести порядок. Шум стоял такой, что разобрать отдельные выкрики было невозможно.

Руководитель школы, проводивший собрание, весь обливался холодным потом. Напрягая связки, он орал в микрофон, отдавая распоряжения персоналу разогнать толпу и развести учеников по классам.

Хэ Цзюэюнь с мрачным видом посмотрел вниз и тяжело вздохнул, глядя на крайне нестабильную толпу. Студенты в этом возрасте, мягко говоря, импульсивны – любое событие может сработать как зажженный фитиль, переводя их в состояние боевой готовности.

С одной стороны, они нуждаются в защите, потому что еще хрупки. С другой – за ними нужен глаз да глаз, потому что они смертельно опасны.

Хэ Цзюэюнь отвел взгляд и быстро нагнал Цюн Цан.

— Что с тобой сегодня? — Спросил он. — Зачем ты сюда вышла? Я не мог до тебя дозвониться, думал, что-то случилось.

— Вчера вечером я подралась с Сюй Ю, — ответила Цюн Цан.

Хэ Цзюэюнь в изумлении затаил дыхание и совершенно серьезно уточнил:

— Ты победила?

Цюн Цан разочарованно вздохнула:

— Боевая ничья: оба пострадали.

Хэ Цзюэюнь цокнул языком:

— Слабовато.

— Я не силовик, — сухо бросила Цюн Цан. — В следующий раз постараюсь выступить лучше.

В её голосе и мимике сквозила усталость – вероятно, сказывалось длительное пребывание в игре. Хэ Цзюэюнь в большинстве случаев даже не догадывался, о чем она думает.

— Какой у тебя прогресс самоубийства? — Поинтересовался он.

Цюн Цан мельком глянула на статус персонажа. Постоянно растущие цифры всё же вызывали у неё легкое беспокойство.

— Уже девяносто шесть процентов.

Хэ Цзюэюнь немного помолчал, а затем спросил:

— Может, сходишь на крышу заранее, присмотришь место получше?

— Не нужно. Даже если я решусь на суицид, прыжок с крыши я не выберу.

— Прыжок из окна – это крайне мучительная смерть, — серьезно пояснила Цюн Цан. — Не говоря уже о том, что в процессе падения сердце, глаза, барабанные перепонки и мышцы испытывают жуткий дискомфорт из-за высокой скорости. После приземления сознание может покинуть тебя не сразу, а кости будут…

Хэ Цзюэюнь понял, что разговор уходит совсем не в ту степь. Слушать кровавый ликбез ему не хотелось, поэтому он поспешно перебил её:

— И какой же «безболезненный» способ ты предпочтешь?

— Если у меня будет выбор, умирать или нет, я, разумеется, выберу жизнь! — Четко отчеканила Цюн Цан.

Хэ Цзюэюнь замолчал – логика была железной, не поспоришь.

Они не успели отойти далеко, когда у руководства школы, наконец, появилась возможность перевести дух. Запыхавшийся мужчина средних лет в растерянности догнал их, крича в ярости:

— Ван Дунъянь! А ну стоять! Куда это ты собралась?!

·

Через полчаса. Конференц-зал административного корпуса Первой старшей школы.

Директор и другие ключевые руководители были подняты по тревоге. Все они собрались в этом просторном помещении, чтобы разобраться с сегодняшним происшествием.

Цюн Цан сидела на одном конце стола, Хэ Цзюэюнь стоял за её спиной. Оба с невозмутимым видом смотрели на десяток серьезных людей напротив. Несколько рядов пустых стульев посередине длинного темного стола разделяли их на два противоборствующих лагеря.

Директор Ван, возглавлявший учебную часть, был лысеющим мужчиной средних лет. Он носил парик, но тот был настолько густым, что выглядел неестественно, словно на голову нахлобучили черную крышку от кастрюли.

Сейчас он был вне себя от ярости. Его лицо покраснело, а во взгляде читалось желание буквально раздавить Цюн Цан. Он ритмично постукивал пальцами по деревянному столу, издавая сухой треск.

— Ван Дунъянь, что ты себе позволяешь?! — Гремел он. — Почему нельзя было решить всё нормально? Школа, учитывая твой статус ученицы, хотела дать тебе шанс раскаяться и позволила зачитать объяснительную. И что это было утром? А? Ты хоть понимаешь, что сейчас вся школа гудит? Ты сеешь панику среди учащихся!

Цюн Цан никак не реагировала на его крики. Опустив голову, она вертела в руках телефон.

Директор Ван продолжал распаляться, пока его голос не охрип:

— Последствия этого инцидента крайне серьезны! Это вопиющий случай! За все годы моей работы я впервые вижу такую наглость! Совершать одну ошибку за другой, не раскаиваться, да еще и переходить все границы! Ты думала, школа будет тебе потакать? Не надейся, что возраст поможет тебе избежать ответственности. Ты уже не маленькая, ты в третьем классе старшей школы! Давно совершеннолетняя! За такое очернение репутации нашего учебного заведения мы можем подать на тебя в суд за клевету!

Цюн Цан внимательно выслушала его и, убедившись, что ему больше нечего добавить, спокойно произнесла:

— Разница между клеветой и обличением заключается в том, выдуманы факты или они реальны. Всё, что я сказала сегодня утром, – это анализ, основанный на фактах. Там нет ни слова лжи. А вот слова Сюй Ю – это действительно беспочвенные обвинения. Вместо того чтобы отчитывать его, вы пытаетесь запугать меня. Я готова спорить с вами по существу, но боюсь, вам нечего будет возразить.

— Ты говоришь, я тебя запугиваю?!

Директор Ван с силой хлопнул ладонями по столу. Его часы ударились о поверхность, издав оглушительный звук.

— Я вижу, ты вообще не осознаешь свою вину. Ты ведешь себя просто абсурдно!

Цюн Цан кивнула:

— Прошу прощения. Я изо всех сил пытаюсь следовать вашей логике, чтобы осознать свои ошибки. Но мне тоже кажется, что ваше поведение несколько абсурдно.

Хэ Цзюэюнь не сдержался и хохотнул. Этот смех мгновенно переключил гнев директора Вана на него.

— И вы тоже! Где ваше удостоверение? Из какого вы отдела? Ваше руководство в курсе, что вы разглашаете материалы следствия рядовой студентке и позволяете ей распространять их, когда дело еще не закрыто, занимаясь фальсификациями и подстрекательством? Вы могли попросить нас о содействии, но выбрали совершенно недопустимый метод!

Хэ Цзюэюнь вольготно оперся на спинку стула Цюн Цан.

— По процедуре это, конечно, непозволительно, — ответил он. — Я офицер, строго соблюдающий дисциплину, поэтому я не раскрывал студентке Ван Дунъянь детали расследования. Просто она слишком умна: пока я опрашивал её, она сама сделала верные выводы. Если хотите подать жалобу – звоните, у нас проведут внутреннюю проверку.

— Тогда что за сообщение она получила во время собрания? — Не унимался директор Ван. — Не вы ли ей его прислали?

С этими словами он резко рванулся вперед, пытаясь схватить телефон Цюн Цан, лежащий на столе.

Хэ Цзюэюнь среагировал быстрее. Его широкая ладонь накрыла аппарат прежде, чем Цюн Цан успела убрать руку, так что его пальцы прижали и её ладонь. Его кожа была горячей, но тон, которым он заговорил, – ледяным.

— Уважаемый руководитель, позвольте напомнить: у вас нет права обыскивать телефон студента. Личная переписка защищена правом на неприкосновенность частной жизни, даже полиция не может просматривать её без веских оснований. Пытаться провернуть такое прямо на глазах у полицейского… Вам не кажется, что это слишком неуважительно по отношению ко мне?

Сидящие напротив люди считали себя успешными членами общества и, безусловно, свысока смотрели на обычную студентку и рядового копа. Когда их скудное терпение иссякло, наружу полезло высокомерие.

— Ван Дунъянь, что это значит? Привела полицейского, чтобы качать права перед школой? Вчерашняя драка – это тоже, по-твоему, вина школы?

— Нашей школе не нужны такие ученики. Мы проявили к тебе снисхождение, учитывая, что ты готовишься к выпуску. Но если ты продолжишь в том же духе, нам придется поговорить с твоими родителями!

Будь Цюн Цан обычной школьницей, такая угроза могла бы её напугать. Ведь для выпускника экзамены – это самый важный этап, итог всех усилий с самого рождения. Одно упоминание о проблемах с аттестатом обычно лишает воли к сопротивлению. Но она была Цюн Цан, а это была игра. Подобные угрозы не стоили и выеденного яйца.

Видя, что ситуация зашла в тупик, директор школы, до этого хранивший молчание, наконец подал голос.

— Прекратите шум!

Как только он заговорил, в зале мгновенно воцарилась тишина. Цюн Цан пристально посмотрела на него и с интересом улыбнулась.

Это был довольно представительный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Его волосы были выкрашены в радикально черный цвет, что молодило его. Черты лица казались добродушными, а в голосе не чувствовалось того давления авторитетом, которое исходило от директора Вана. Слушать его было куда приятнее.

— Директор Ван, вы перегибаете палку, — мягко произнес глава школы. — Успокойтесь. Нет смысла использовать такие резкие выражения в разговоре с едва повзрослевшим человеком. Чем строже вы будете, тем меньше вас захотят слушать.

Директор Ван шумно выдохнул и с явным неохотой, но всё же замолчал.

Директор школы повернулся к Цюн Цан:

— Ван Дунъянь, я надеюсь, ты тоже сможешь успокоиться. Ссоры не приносят пользы, они лишь накаляют обстановку.

— Разумеется, — кивнула Цюн Цан.

— Я прекрасно понимаю твои чувства, — продолжил он примирительно. — Директор Ван – опытный педагог, но его методы воспитания всегда отличались жесткостью. Он считает, что поощрения и наказания должны быть строгими, чтобы ученики осознавали свои проступки. Уверен, он действовал из лучших побуждений и вовсе не хотел стравливать учеников, а уж тем более не желал, чтобы ты стала объектом травли. Просто в процессе возникли непредвиденные обстоятельства, которые ты неверно истолковала. От его имени я приношу тебе извинения за причиненный ущерб.

Цюн Цан усмехнулась:

— Извинения должны быть искренними, чтобы в них был смысл.

— А какие извинения ты сочтешь достаточно искренними?

— Как минимум те, что приносятся не ради того, чтобы замять дело. Вы извиняетесь за него, я за кого-то еще… Кто вообще может заменить другого? Мы же не официальные представители друг друга. Верно?

Её вольный тон снова раззадорил остальных присутствующих.

Директор школы жестом успокоил коллег и, сохранив на лице улыбку, продолжил:

— Я знаю, что ты наговорила на собрании. Не будем пока о камерах – я обещаю провести тщательное расследование и дать всем ответ. Но куда более серьезным мне кажется твое предубеждение против школы.

— За те десять с лишним лет, что я руковожу Первой старшей школой, я всегда следовал нашему девизу: «Скромность, усердие, милосердие». Я старался привить эти ценности и вам. Я сделал многое для школы, включая предоставление равных шансов таким студентам-льготникам, как Тянь Юнь. Я не понимаю, откуда у тебя взялось такое чудовищное заблуждение. Тебе стоит поверить в наши добрые намерения.

Его взгляд и голос лучились искренностью.

Цюн Цан долго смотрела на него, затем подалась вперед, опершись на стол.

— Меценат и капиталист – это не одно и то же. Меценаты заслуживают уважения, но капиталисты умеют прекрасно маскироваться. Они используют так называемую благотворительность как блестящую обертку, скрывающую за собой дела, о которых стыдно даже упоминать.

Она откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу, а её слова стали острыми, как бритва:

— Карл Маркс был прав: «Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым…». А еще он говорил, что капитал «приходит в мир, источая кровь и грязь из всех своих пор». Просто современные хищники стали умнее. Они могут быть добры к большинству, оставаясь жестокими к единицам. Захватив право голоса в медиапространстве, они лишают этих немногих возможности попросить о помощи. Так завершается цикл от порабощения до полного уничтожения. Пока из жертвы не выжата вся прибавочная стоимость, они не выпустят нож из рук.

Руководители школы, которых никогда еще так нагло не оскорблял какой-то студент, были на грани срыва.

— Ван Дунъянь!

Директор школы, напротив, рассмеялся, словно глядя на капризного ребенка, и терпеливо спросил:

— И что же, по-твоему, я могу получить от бедного студента-льготника?

— Я отвечу на вопрос «что можно получить», не имея в виду конкретно вас, — Цюн Цан принялась чертить пальцем круги на столе. — Получить можно то же, чем вы наслаждаетесь сейчас. Общественный статус. Уважение большинства. Возможности для карьерного роста. И, что еще важнее, духовное удовлетворение, которое не купишь за деньги. А возможно – и некие извращенные потребности, недопустимые в нормальном обществе, которые приходится удовлетворять тайными и грязными способами. Такие люди осознают ошибку только тогда, когда приходит время платить. Точнее, они осознают не ошибку, а убытки. Потому что чувства сострадания у них нет.

— Я, по-твоему, такой человек? — Уточнил директор.

— Да, — кивнула Цюн Цан.

Директор изобразил удивление:

— И с чего ты это взяла?

Цюн Цан вскинула голову, выдержала паузу и произнесла:

— Улики.

— Какие еще улики?

— Улики Тянь Юнь, — Цюн Цан обвела взглядом присутствующих; её голос звучал твердо и непоколебимо. — Вы ведь не думали, что она ушла из жизни, не оставив следа? Она была льготницей и, хоть и не знала жизни во всей полноте, уже сталкивалась с человеческой подлостью. Она была осторожной, а порой – весьма отважной.

Сидящий во главе стола директор не выдал себя ни единым мускулом лица, лишь его сцепленные пальцы слегка дрогнули, но он быстро взял себя в руки. А вот у его коллег с самоконтролем было похуже: услышав слова Цюн Цан, некоторые совершили непроизвольные движения, выдававшие их нервозность.

В конференц-зале повисла мертвая тишина. Эта короткая пауза сразу выдала их реакцию. Прежде чем кто-то успел вставить слово, Цюн Цан заговорила вновь:

— У меня всегда были натянутые отношения с Чжоу Наньсун. Неужели вы думали, что я поверю в школьные сплетни и просто так начну подозревать администрацию? Я человек практичный. Подумайте сами: что Тянь Юнь оставила Чжоу Наньсун и что Чжоу Наньсун показала мне?

Цюн Цан встала:

— Чжоу Наньсун сказала, что не может больше держаться, потому что не хотела вредить невиновным. Но при этом она выразила надежду, что кто-то за неё отомстит. Почему? Если бы у неё не было доказательств, как бы она могла просить о мести?

— Мы понятия не имеем, о чем ты! — Выкрикнул кто-то. — Если есть улики – предъяви!

— А что еще, кроме улик сексуального характера, может заставить студентов молчать и бояться? — Цюн Цан медленно пошла в сторону кричавшего. — Я видела немало психопатов. Они обожают документировать свои преступления, чтобы потом смаковать их в кругу «единомышленников». Это приносит им особое удовлетворение… особенно если это можно использовать для растаптывания достоинства жертвы. Подумайте, какой это соблазн: используя лишь крохи власти и немного денег, порабощать красивых, молодых и умных девушек, полностью контролировать их будущее и при этом пользоваться всеобщим уважением. Со временем, в погоне за притупляющимся удовольствием, они начинают совершать всё более безумные, выходящие за рамки поступки. А когда преступление совершается группой, они становятся еще смелее…

Цюн Цан пристально посмотрела на мужчину, который кричал на неё, и остановилась вплотную к нему. Как только она закончила фразу, она внезапно протянула руку и хлопнула его по предплечью.

Мужчина судорожно вдохнул и инстинктивно прижал руку к карману.

— Ты!

Директор школы обернулся и бросил на него ледяной, полный угрозы взгляд. Мужчина средних лет мгновенно осознал свою оплошность. Он побледнел как полотно, его кадык судорожно дернулся. Он растерянно огляделся по сторонам и выдавил:

— Понятия не имею, о чем ты несешь!

— О-хо, — прокомментировал Хэ Цзюэюнь.

Цюн Цан развернулась и направилась к выходу, бросив напоследок с улыбкой:

— Я всё сказала. Спасибо за сотрудничество.