Глава 10: «Оцепенение.»

Когда Цюн Цан поднялась на сцену, из толпы внизу донеслось недовольное гудение.

Сначала это были лишь редкие выкрики, но вскоре всё больше людей подхватили почин, и гул слился в единый поток.

Несколько учителей, стоявших в стороне, попытались вмешаться и одернуть главных зачинщиков.

Но недовольных было слишком много, и педагоги не могли сдержать этот стихийный порыв «общественного мнения».

К тому моменту, как Цюн Цан встала в самом центре трибуны, гул сменился издевательским хохотом.

В воздухе разлились волны многозначительного смеха – вероятно, эти люди и сами не до конца понимали, над чем именно они смеются.

Цюн Цан стояла на возвышении и медленно перевела взгляд с одного края толпы на другой.

Свет падал так, что её зрачки казались почти прозрачными, а лицо на контрасте выглядело болезненно бледным.

Оказывается, когда на тебя смотрят тысячи враждебных глаз, тело прошибает ледяная дрожь.

Когда на тебя обрушивается плотная стена насмешек, рождается первобытный, сковывающий ужас.

Абсурдная картина, словно гигантская сеть, раскинулась перед ней.

Цюн Цан молча наблюдала за происходящим, а потом вдруг рассмеялась.

Учителям и ученикам от её внезапного смеха стало не по себе, и выкрики начали постепенно затихать.

Зрители в стрим-чате чувствовали то же самое.

«Я не боюсь, когда босс злится, но мне так страшно, когда она смеется…»

«Заранее желаю им счастливого пути на тот свет».

«Кадр какой-то пугающий, прямо не по себе становится».

«Будь я на её месте, я бы просто проломил им черепушки. Эти люди бесят так, что думать невозможно!»

«Добро пожаловать на просмотр масштабного сериала: Мир тупиц».

«Надеюсь, в следующих сериях будет: Покаяние тупиц».

·

Цюн Цан пробыла на сцене совсем недолго.

— Ты что, больная?! Свали отсюда, если с катушек съехала! — Выкрикнул из толпы чей-то звонкий мужской голос.

— Точно! Уходи! Кому ты нужна! — Тут же подхватил другой.

— Извиняйся!

— Проваливай!

Цюн Цан поднесла микрофон к губам и неспешно обратилась к собравшимся.

— Я очень не люблю изучать психологию. — Её первая фраза прозвучала довольно странно.

— Потому что мне противно копаться в чужих мыслях, это занятие не приносит радости. Но зачастую человеческие инстинкты заставляют меня против воли чувствовать эмоции, которые люди проявляют неосознанно.

Цюн Цан сделала паузу и скользнула взглядом по группе мужчин средних лет, стоявших в углу.

— К примеру, люди, стоящие за моей спиной. На их лицах застыли суровые маски, но в глубине души они торжествуют. Они рады, что набрали толпу настолько глупых студентов, не способных к самостоятельному мышлению.

Ученики, и без того настроенные агрессивно, после такого оскорбления заволновались еще сильнее.

Цюн Цан повернула голову в сторону радиорубки.

— Ребята из радиоузла, советую вам не отключать звук. В Первой старшей школе уже два ученика подряд покончили с собой. Только что вы позволили одному из студентов выдвинуть против меня обвинения перед всей школой. Если вы не дадите мне возможности оправдаться, то у общественности и полиции будут все основания подозревать, что вы намеренно стравливаете учеников, потворствуя школьному насилию или даже направляя его. В таком случае я сразу заявлю в полицию и заодно свяжусь со СМИ. Полагаю, руководство школы очень боится вмешательства и тех, и других.

Шум в толпе усилился, крики порой перекрывали слова Цюн Цан.

Цюн Цан усмехнулась.

— Спасибо. Моя речь будет короткой. Не факт, что я смогу вас убедить. Или, точнее, даже если я вас убежу, не факт, что вы в этом признаетесь. Сюй Ю обвиняет меня в том, что я довела Чжоу Наньсун до самоубийства. Разумеется, я не принимаю это обвинение. Причина проста: до сих пор нет ни одного реального доказательства того, что Чжоу Наньсун умерла, не выдержав моей травли. Всё это лишь домыслы, основанные на слухах.

Её голос звучал чисто. Спокойный темп речи заставил большинство крикунов притихнуть и прислушаться.

— На данный момент никто – включая моих одноклассников, соседок по комнате и, возможно, даже учителей – фактически не видел за мной никаких агрессивных действий. Иначе они, будучи людьми справедливыми, давно бы вмешались. Однако после смерти Чжоу Наньсун они подсознательно решили, что за закрытыми дверями я творила с ней вещи куда более ужасные. Почему?

— За закрытыми дверями – это очень любопытное выражение. Получается, я каким-то образом умудрялась обходить законы физики, находить безлюдные места, подвергать Чжоу Наньсун бесконтактному психологическому насилию и при этом заставлять её молчать об этом. Даже при всей очевидной абсурдности этой теории, они всё равно в неё верят. На чем же основывается их уверенность?

Цюн Цан сделала пару шагов по трибуне, опустив взгляд на носки своих ботинок.

— Я вам отвечу. Все присутствующие здесь: каждый, кто хоть раз ругался матом, лез в драку, оскорблял кого-то, конфликтовал или зло шутил; каждый, кто поддавался мимолетным деструктивным мыслям, ненавидел кого-то из корысти или участвовал в бойкоте… Вы все, совершившие это, виновны в том же, в чем и я. Вы тоже должны стоять на этой сцене, подвергаться публичному судилищу и каяться в своих грехах. Чтобы тысячи людей кричали вам в лицо: «Проваливай!».

Цюн Цан остановилась и протянула руку вперед.

— Ну как? Кто же из нас больше похож на сумасшедшего?

На лицах некоторых всё еще читалось яростное пренебрежение, кто-то оставался безразличен, а кто-то начал колебаться.

— Вы обожаете использовать коллективную мораль, чтобы загонять других в угол, — продолжала Цюн Цан. — Требуете справедливости, доброты, бесстрашия и упорства. Но эгоизм, пусть он и не заслуживает поощрения, – это обычная человеческая черта. Не идти вперед из-за страха. Не бросать что-то, потому что дорожишь этим. Не уступать, потому что это важно. Не отпускать, потому что жаждешь обладания. Разве это непростительные грехи? Неужели ради этого нужно хвататься за оружие и забивать её до смерти? Неужели вам нужно безумной толпой объединяться против неё?

Цюн Цан слегка приподняла подбородок, глядя на толпу с насмешливым высокомерием.

— Какова ваша конечная цель? Око за око? Хотите увидеть, как Ван Дунъянь – то есть я – погибнет под гнетом вашего стремления к справедливости, принеся свою жизнь в жертву этой «революции»? Так?

Её последняя фраза прозвучала неожиданно резко и сурово:

— Но ведь это и есть убийство. Неужели это приносит вам столько радости?

В толпе студентов на миг воцарилась тишина, но затем кто-то яростно проорал:

— Чушь собачья! Я бы никогда не поступил так жестоко с больным депрессией!

— Не подменяй понятия, это ты убила свою соседку!

— Какая же ты бесстыжая! Хочешь сказать, что твои поступки ничего не значат, или намекаешь, что жертва была слишком слабой? Как у тебя язык поворачивается такое нести!

Из динамиков раздался резкий скрежет, заглушивший голоса студентов.

Цюн Цан достала из кармана телефон и обнаружила, что Хэ Цзюэюнь прислал ей больше десяти сообщений, которых она не заметила. Последнее пришло только что.

Она обернулась и посмотрела вдаль.

Высокая фигура быстро пересекала ступени и стадион, несясь прямо к ней. Хэ Цзюэюнь сорвал с себя пиджак и сжимал его в руке; было видно, что он бежал долго – парень весь взмок от пота. Мокрая челка прилипла к лицу, от былой стати не осталось и следа. Изначально его игровая модель была обычным полицейским средних лет, а теперь он и вовсе выглядел невзрачно.

Добежав до места, откуда Цюн Цан могла его видеть, он указал пальцем на телефон, затем на студентов и показал ей ободряющий жест.

Цюн Цан внимательно прочитала сообщение, и на её губах заиграла загадочная улыбка. Она выпрямила спину, и её голос зазвучал еще громче.

— Похоже, до некоторых мои слова так и не дошли. Что ж, тогда я проведу для вас урок анализа текста. В предсмертной записке Чжоу Наньсун нет ни единого упоминания обо мне. Подлежащее в её фразах – «школа». Она использовала такие описания: «не думала, что школа превратится в такое место», «больше не могу держаться». Это говорит о её бессилии, о том, что она перепробовала все способы, но не нашла выхода. Но если верить вам, то, кроме меня, никто в этой школе не проявлял к ней агрессии. Почему же тогда она обобщила это до масштабов всего учебного заведения? Если бы она хотела дать мне отпор, это было бы проще простого – достаточно было сообщить учителю.

— Этот тупица Сюй Ю сказал, что всё дело в депрессии Чжоу Наньсун. У меня никогда не было депрессии, поэтому я не буду судить о том, как она влияет на человека. Но я думаю, что смерть лучшей подруги должна быть куда более невыносимой, чем осознание того, что человек, который тебя всегда ненавидел, продолжает тебя ненавидеть.

Цюн Цан подняла телефон, показывая его толпе.

— В день смерти Тянь Юнь полиция запросила у школы записи с камер наблюдения. Теперь получены четкие доказательства того, что записи были сфальсифицированы. Руководство школы подделало время и изображение, чтобы создать иллюзию, будто Тянь Юнь сразу после возвращения в общежитие прыгнула с крыши.

— И Чжоу Наньсун, судя по всему, узнала об этом.

— Я полагаю, только нечто подобное могло стать причиной тех серьезных обвинений, которые Чжоу Наньсун оставила в своей записке.

Толпа мгновенно вскипела. Даже стоявшие рядом представители администрации выглядели растерянными и напуганными.

Цюн Цан спокойно спросила:

— Кто изменил время на камерах? И кто, прикрываясь нейтралитетом, вынес мне взыскание, чтобы поскорее убедить вас всех, будто Чжоу Наньсун покончила с собой из-за школьной травли? И какую роль во всем этом играли вы?

Студенты зашумели, словно потревоженный рой, растерянно переспрашивая друг друга о том, что только что услышали.

Ситуация окончательно вышла из-под контроля. Один из учителей поспешно бросился вперед, пытаясь выхватить микрофон из рук Цюн Цан.

— Советую вам не делать глупостей, полиция уже внизу, — Цюн Цан отступила на шаг, увеличивая дистанцию.

Хэ Цзюэюнь, сжимая в руке пиджак, в два прыжка взлетел на трибуну и заслонил её собой.

— Я еще не закончила.

Цюн Цан обошла Хэ Цзюэюня и встала у самого края сцены, лицом к толпе ошеломленных студентов, которые всё еще пытались осознать услышанное. Для Ван Дунъянь эти люди были невыносимо отвратительны.

— На самом деле, я действительно ошибалась. Я была слишком наивной. Сначала я искренне верила, что вы просто заблудшие овечки. Но это не так.

— Вы просто упиваетесь чувством собственного превосходства, которое называете справедливостью. Эта ваша «справедливость» – не что иное, как болезненное тщеславие, помогающее вам выплескивать накопившееся напряжение. И эта патология, подпитываемая слухами и подсознательными установками, перекинулась с отдельных личностей на всю группу. Вы заражали друг друга, пока это не превратилось в вашу нелепую веру.

— Вы считаете, что ваш бойкот и издевательства – это правое дело. Думаете, что вы такие особенные и восполняете лакуны в обществе, которые не может заполнить закон.

— Вы – всего лишь люди, которые пользуются тем, что толпа избавляет от личной ответственности. Вы наслаждаетесь ролью судей, вершащих чужие судьбы. Поэтому вы из последних сил скрываете свою внутреннюю низость, не желая признавать ошибки. Не желая смотреть в глаза последствиям своих действий. В конечном счете вы просто невежественны и безответственны. Пройдут годы, и, возможно, вы осознаете, как были неправы. Но тогда вы найдете новое оправдание: «Я был молод», «Тогда все так делали, я всего лишь сказал пару слов». Неужели вы думаете, что всё так просто?

— Послушайте: чем глупее и никчемнее человек, тем больше ему нужны чужие страдания, чтобы доказать собственную силу.

— Вы и есть такие люди. Ведомые кем-то, вы с легкостью превратились в подонков. Надеюсь, вам всегда будет так же везти и вы никогда не испытаете на себе тех унижений, через которые прошли они. Хорошенько запомните этот урок, тупицы.