Второй день третьего месяца выдался пасмурным. К вечеру за окном заморосил дождь. Несильный, он монотонно стучал по черепичной крыше, и стук его был подобен игре на шёлковых струнах.

Из-за дождя стемнело рано, свет в комнате стал тусклым и размытым. Лу Хэн расстегнул плащ, и с его полы на пол с тихим стуком, точно жемчужины, посыпались капли воды. Ван Яньцин, стоявшая рядом, сама принесла ему полотенце и спросила:

— Эр-гэ, я посылала человека с зонтом для тебя, он не дошёл?

Как только с неба начали срываться первые капли, Ван Яньцин тут же отправила слугу в Южное усмирительное ведомство, боясь, что Лу Хэн промокнет по пути домой. Но он всё равно вернулся, весь в дождевых каплях.

Лу Хэн, конечно, получил зонт. Более того, именно вид этого зонта и зародил в нём мысль вернуться в поместье пораньше.

Служба в Цзиньивэй была по большей части тайной и опасной, так что промокнуть под дождём или продрогнуть на ветру было для них обычным делом. Никто из них не страдал такой изнеженностью, чтобы бояться попасть под дождь. К тому же морось, что сейчас висела в воздухе, в представлении Лу Хэна и за дождь-то не считалась.

И всё же кто-то прислал ему зонт. В Южном усмирительном ведомстве, разумеется, узнали слугу командующего, и вещь без промедления доставили Лу Хэну. В тот момент он как раз возвращался из Застенок, и запах крови ещё не выветрился из его ноздрей. Он объяснял подчинённым, какие пытки применить, когда подбежал один из капитанов и доложил, что из поместья Лу доставили зонт, после чего спросил, куда его поставить.

Лу Хэн на миг замер, а затем небрежно указал на угол. Это был всего лишь незначительный эпизод, после которого он продолжил говорить о допросах, и остальные цзиньивэй не придали этому значения. Однако, выходя, каждый из них невольно бросил взгляд в угол комнаты.

Там стоял небесно-голубой, аккуратно сложенный зонт. Он так изящно примостился в углу, что в его очертаниях было нечто грациозное и стройное. Цзиньивэй сочли это весьма любопытным — оказывается, и у командующего бывают такие трогательные моменты. Слухи о том, что в поместье Лу появилась госпожа, которые они прежде считали пустыми домыслами, теперь, похоже, оказались правдой.

По малому судят о великом. По этому зонту нетрудно было догадаться, что новая госпожа — особа нежная и утончённая. Кто бы мог подумать, что командующему нравятся женщины такого типа.

Это была сущая мелочь. Подчинённые один за другим покинули зал, и в нём вновь воцарилась тишина. Но на этот раз стопка дел на столе, которым, казалось, не будет конца, внезапно утратила свою притягательность. Лу Хэну необъяснимо захотелось домой.

Он был главой Южного усмирительного ведомства, и никто не посмел бы ему и слова сказать, если бы он решил уйти, тем более что рабочий день и так подходил к концу. Его уход был вполне своевременным и обоснованным. Просто Лу Хэн обычно задерживался в ведомстве до глубокой ночи. Все привыкли видеть, как он днём и ночью вершит суд, поэтому его внезапный уход в положенное время выглядел чем-то из ряда вон выходящим.

Лу Хэн уехал из-за зонта, присланного Ван Яньцин, но по дороге так им и не воспользовался. С зонтом в руках не поедешь верхом, а плащи Цзиньивэй шили из особой ткани, пропитанной тунговым маслом, которому были нипочём и дождь, и снег. Лу Хэн не хотел тратить время на дорогу домой из-за дождя, который годился разве что для умывания.

Ему не терпелось поскорее её увидеть.

Всего этого Лу Хэн не сказал Ван Яньцин, лишь бросил небрежно:

— Дошёл. Но дождь слабый, не стоило беспокоиться.

Ван Яньцин приподнялась на цыпочки и принялась осторожно вытирать капли воды с его шеи:

— Этот дождь ненадолго. Даже если лень было открывать зонт, мог бы просто немного подождать. Зачем было спешить домой в такую погоду?

Хоть в её словах и звучал упрёк, движения рук были нежными и ласковыми. Лу Хэн ощущал её едва уловимые прикосновения к шее и думал: не зря говорят, что брачная ночь в жизни мужчины стоит в одном ряду с успешной сдачей столичных экзаменов. Когда дома тебя ждёт такая женщина, как можно дожидаться, пока кончится дождь?

Лу Хэн не мог признаться, что спешил ради неё, поэтому ответил уклончиво:

— Некоторые дела можно будет сделать только завтра, так что ждать не было смысла, вот я и вернулся пораньше.

— А, вот оно что, — произнесла Ван Яньцин, не заподозрив подвоха. Полотенце в её руках, следуя за каплями воды, коснулось его кадыка. Сегодня Лу Хэн был в иссиня-чёрном чиновничьем облачении. Ткань намокла от дождя и стала ещё темнее, отчего его длинная шея казалась ослепительно белой и словно светилась из-под воротника. Выразительный, с тонкими линиями кадык слегка дёрнулся, но он не отстранился, позволяя дыханию Ван Яньцин согревать его грудь, пока она вытирала воду с его шеи.

Он был очень послушен, и полотенце быстро стало влажным. Ван Яньцин передала его стоявшей позади служанке и, взяв новый кусок хлопковой ткани, принялась вытирать его пальцы. Руки Лу Хэна, вернувшегося с дождя, были ледяными, и кожа казалась особенно бледной. Ван Яньцин обернула его кисть сухой тканью, и его длинные пальцы, покорно лежащие на белом полотне, были невероятно красивы.

Ван Яньцин на миг засмотрелась, но быстро закончила. Она передала ткань служанке, которая убрала и её, и мокрую одежду. Лу Хэн тут же взял её ладонь в свою и повёл вглубь комнаты.

Они сели. Лу Хэн с удовлетворением ощутил тепло её руки.

— Главное, что твои теплее моих. Ты принимала лекарство вовремя?

Ван Яньцин втайне надула губы.

— Да. Эр-гэ, почему ты всё время об этом спрашиваешь?

Было начало месяца, и у Ван Яньцин снова должны были начаться её дни. В прошлом году в двенадцатом месяце Лу Хэн раздобыл для неё лекарство и с тех пор заставлял пить его каждый раз до и во время месячных. Одно дело, когда ей об этом напоминали служанки, но к чему эти постоянные вопросы от Лу Хэна? Ван Яньцин не сомневалась, что он и так знал обо всём, что она делала в поместье.

Заметив её тон, Лу Хэн опустил взгляд и с улыбкой произнёс:

— Недовольна? Неблагодарная, я ведь о тебе забочусь.

Ван Яньцин, конечно, понимала это, но говорить на такие темы было неловко, и она не представляла, как Лу Хэн мог так спокойно об этом спрашивать. Ей очень хотелось сменить тему, но он, словно не замечая её смущения, продолжил:

— В эти дни погода обманчива, холода возвращаются. Не бери пример с молоденьких служанок, не спеши переодеваться в весенние наряды. Подожди, пока потеплеет.

Стоявшая рядом Линлуань, услышав это, смутилась. Она бросила быстрый взгляд на дождевые капли за окном и решила, что лучше признаться сейчас и надеяться на снисхождение. Если командующий обнаружит это завтра, будут неприятности.

Линлуань, тщательно подбирая слова, осторожно сказала:

— Это моё упущение. Я сшила для госпожи наряд для Праздника Шансы, боюсь, он слишком тонкий. Я сейчас же велю его переделать, чтобы не задерживать завтрашнюю прогулку госпожи.

Лу Хэн выслушал её совершенно невозмутимо — для него это было само собой разумеющимся. А вот Ван Яньцин стало жаль швей. Уже такой час, а им вдруг придётся переделывать платье. Значит, всю ночь не спать? Она не могла этого допустить и сказала:

— Не нужно беспокоиться. Я всё равно не хочу никуда идти, так что завтра просто не пойду на прогулку.

Лу Хэн вспомнил, что завтра третье число третьего месяца — редкий праздник, посвящённый женщинам. Говорили, что омовение в реке в этот день дарует мир и здоровье на весь грядущий год и защищает от злых духов. Лу Хэн, конечно, не верил, что, поплескавшись у берега, можно обеспечить себе год без болезней, но это был праздник для всех женщин города.

— Платье уже готово, почему бы не пойти? — возразил Лу Хэн. — Если оно слишком тонкое, пусть сделают его теплее. Если боишься промочить туфли, завтра у реки для тебя огородят сухое солнечное место. Если кто-то уже занял его, пусть назовут моё имя. Все женщины города пойдут к реке, почему ты не хочешь?

С нынешним положением Лу Хэна деньги для него были лишь цифрами, на которые не стоило обращать внимания. Ван Яньцин пользовалась всем самым лучшим, так разве можно было в чём-то ущемлять её в праздничный день?

— Но это слишком хлопотно, — всё ещё сомневалась Ван Яньцин. — К тому же ты не идёшь, а мне одной не хочется суетиться. Да и память ко мне не вернулась, я там всё равно никого не знаю. Какой в этом смысл? Лучше отдохну дома.

Говоря это, Ван Яньцин опустила ресницы, а её губы в форме ромба слегка надулись. Она делала вид, что ей всё равно, но в её голосе сквозило разочарование. Лу Хэн замолчал, ощутив в этот миг странное неприятное чувство.

С тех пор как Ван Яньцин приехала, вернее, с тех пор как Лу Хэн привёз её в семью Лу, она ни в чём не знала отказа. Хоть Лу Хэн и обманул её, во всём остальном он относился к ней как к настоящей сестре. Украшения у неё всегда были самые модные в столице, наряды менялись каждый сезон и никогда не повторялись, еда и расходы были наравне с его собственными. Если бы у семьи Лу действительно была дочь, ей бы жилось не лучше, чем Ван Яньцин.

Лу Хэн мог поручиться, что в поместье Лу она жила лучше, чем в поместье хоу Чжэньюань. Там были две лаофужэнь, куча законных и незаконнорождённых дочерей, и Ван Яньцин, будучи формально приёмной дочерью, в семье Фу вряд ли жила так же беззаботно, как в семье Лу. Однако было кое-что, чего Лу Хэн никак не мог ей дать.

У неё не было круга общения.

Она не могла, как другие знатные дамы, открыто посещать приёмы, заводить дружбу с госпожами и барышнями, которые пришлись ей по душе. Она не могла даже назвать своё имя.

И что бы она сказала? Что она приёмная дочь семьи Лу? Хотя семья Лу после переезда в столицу вела себя сдержанно и осторожно, все знали, сколько в ней человек. Раньше Ван Яньцин везде появлялась с Лу Хэном, и в его присутствии никто не смел задавать лишних вопросов. К тому же она встречалась лишь с преступниками, рядовыми цзиньивэй и служанками низкого ранга — людьми, далёкими от высшего общества, поэтому не замечала ничего странного. Но стоило бы ей встретиться с жёнами сановников и знатными барышнями, как тщательно выстроенный Лу Хэном обман рухнул бы.