Тёмной ветреной ночью Южное усмирительное ведомство внезапно оживилось. Обыск с конфискацией — дело, которое всем по душе, поэтому люди собрались быстро. Лу Хэн шёл по ярко освещённому факелами ведомству и сказал стоявшей рядом Ван Яньцин:

— Цин-цин, во время обыска будет суматоха, боюсь, до утра не управимся. Ты всё ещё нездорова, возвращайся-ка домой.

Ван Яньцин смутилась. Они оба прекрасно понимали, о какой болезни говорил Лу Хэн.

Некоторое время назад из-за её месячных Лу Хэн строго следил за её распорядком дня: ложиться спать слишком поздно было нельзя, пить холодную воду — нельзя, есть слишком мало — тоже нельзя. Сейчас её месячные закончились, и она только-только вздохнула с облегчением, как Лу Хэн вновь принялся готовить её к следующему циклу.

Ван Яньцин быстро огляделась по сторонам. К счастью, все вокруг спешили по своим делам и не обращали внимания на их разговор. А если кто и услышал случайно, то наверняка подумал, что командующий просто беспокоится о здоровье родственницы.

Ван Яньцин была тронута такой заботой со стороны эр-гэ, но не была ли она чрезмерной?

Она опустила капюшон пониже, тихо кашлянула и произнесла:

— Эр-гэ, я в порядке.

Но Лу Хэн покачал головой:

— Нельзя быть такой беспечной. Я пришлю людей… да нет, тут недалеко, я сам тебя провожу.

Ван Яньцин встревожилась:

— Эр-гэ, тебе же нужно искать…

— Ты уже разузнала место. Золото и драгоценности там, никуда не денутся, — решительно прервал её Лу Хэн. — Я провожу тебя в поместье.

Люди Цзиньивэй почти все собрались и ждали лишь приказа Лу Хэна. Но тот подозвал Го Тао, отдал ему несколько распоряжений и велел отправляться вперёд. Сам же он проводит Ван Яньцин домой, а потом присоединится.

Го Тао удивлённо взглянул на Ван Яньцин, но, осознав свою бестактность, тут же опустил голову, боясь нарушить запреты командующего. Обыски с конфискацией были для Цзиньивэй привычным делом, и Го Тао мог справиться с этим сам. Его удивило лишь то, что командующий Лу, известный своей любовью к грязной работе и присвоению чужих заслуг, вдруг уступил главную славу другому.

Лу Хэн, не обращая внимания на оценивающие и любопытные взгляды, поплотнее закутал Ван Яньцин в плащ и повёл её прочь. Он настаивал на её возвращении домой по двум причинам. Во-первых, её здоровье требовало восстановления, и ночь на холодном ветру свела бы на нет все прежние старания. Во-вторых, он не хотел, чтобы она видела его тёмную сторону.

Цзиньивэй пользовались дурной славой, но тот, кто не сталкивался с ними лично, вряд ли мог представить, насколько грязным был клинок, который называли самым кровавым во всей Великой Мин.

До сих пор Ван Яньцин видела в Лу Хэне лишь положительные черты. Хотя порой его методы и были жестоки, в целом он казался хорошим человеком. Допросы с пристрастием, пытки, избиения палками при дворе, обыски с конфискацией — всего того, чем на самом деле занимался Лу Хэн, она не видела. Лу Хэн проигнорировал промелькнувшее в душе странное чувство и, подчиняясь внутреннему порыву, решил сперва отправить Ван Яньцин домой, а уже потом заняться обыском. Деньги Чжао Хуая его не волновали, но если Ван Яньцин раньше времени разгадает его натуру, начнёт сомневаться в нём и это помешает великому плану по уничтожению Фу Тинчжоу, то овчинка выделки не стоит.

С такими мыслями Лу Хэн счёл совершенно естественным проводить Ван Яньцин до поместья Лу. А почему не отправить с ней охрану? Потому что это Столица, а рядом, словно тигр, притаился Фу Тинчжоу. Что, если тот воспользуется моментом и похитит Ван Яньцин?

Эту возможность нельзя было исключать. Фу Тинчжоу — этот глупец, доведённый до отчаяния, способен на всё.

Поместье Лу было куплено семьёй Лу Хэна после переезда в Столицу. Оно находилось недалеко от Южного усмирительного ведомства, так что Лу Хэн и Ван Яньцин, ехавшие верхом, вскоре увидели его ворота. Лу Хэн спешился, намереваясь лично проводить Ван Яньцин внутрь, но она его остановила:

— Эр-гэ, у тебя дела поважнее, скорее отправляйся на поиски сокровищ Чжао Хуая. Тут всего два шага, я сама дойду.

Лу Хэн бросил взгляд на стоявших позади Линси и Линлуань и, больше не настаивая, кивнул:

— Хорошо. Когда вернёшься в свою комнату, выпей чашку имбирного чая, согрейся и сразу ложись спать. Не жди меня.

Эти слова Лу Хэн адресовал Ван Яньцин, но предназначались они вовсе не ей. Линси и Линлуань, опустив головы, молча приняли к сведению слова командующего. Лу Хэн дал ещё несколько указаний и, лишь убедившись, что Ван Яньцин вошла в ворота, развернулся и вскочил на коня. Он небрежно натянул поводья, и вороной конь, словно поняв его, тут же сорвался с места и понёсся в другую сторону.

Для многих эта ночь стала бессонной. Ночь была глубокой и холодной. Огромная Столица погрузилась во тьму, тихую, как кладбище. Эту мёртвую тишину прорезал стук копыт, пронёсшийся по улице и потревоживший безмятежные сны. Многие, наспех накинув одежду, встали с постелей, но сквозь густой мрак ночи смогли разглядеть лишь отблески огня над поместьем заместителя министра ритуалов Чжао Хуая — огненные сполохи, подобные извивающемуся дракону, долго не угасали.

Домочадцы Чжао, услышав ночной стук Цзиньивэй в ворота, с трепетом открыли их. Не успели они и слова вымолвить, как их грубо оттолкнули в сторону. Цзиньивэй быстро оцепили все входы и выходы поместья Чжао. Члены семьи, сбившись в кучу, гневно и беспомощно кричали:

— Это резиденция заместителя министра ритуалов, что вы себе позволяете?

Но их возмущение было тщетно. Они могли лишь беспомощно наблюдать, как эти дьяволы в человеческом обличье врываются внутрь, переворачивая всё вверх дном.

Снаружи, у главных ворот, неспешно остановился вороной конь. На всаднике под чёрным плащом был алый мундир «летучей рыбы». Резкий контраст красного и чёрного казался в ночи густым и зловеще-прекрасным. Го Тао, держась за рукоять своего длинного меча, быстрым шагом подошёл к ступеням и, сложив руки, обратился к всаднику:

— Командующий, кабинет оцеплен. Все домочадцы Чжао в поместье, никто не сбежал.

Лу Хэн кивнул, ничего не ответил и ловко спешился. Родственников Чжао Хуая к этому времени согнали в главный зал. Цзиньивэй распахнули двери настежь, и холодный ночной ветер врывался внутрь. Женщины, одетые лишь в домашние рубахи, сбились в кучу и дрожали от холода.

Цзиньивэй с мечами наготове стояли по обе стороны, но ничего не предпринимали, словно кого-то ждали. Третья госпожа Чжао, набравшись смелости, подняла голову и увидела, как в ряды Цзиньивэй, державших факелы, широким шагом вошёл человек. Высокий, длинноногий, с кожей белой, как нефрит, с мечевидными бровями и глазами, подобными звёздам. Он шёл в своём алом одеянии уверенно и дерзко. Третья госпожа Чжао сразу поняла, кто он.

Знаменитый на всю Столицу «смеющийся тигр», живой Яма, молодой и всесильный исполняющий обязанности командующего Цзиньивэй — Лу Хэн.

Его внешность, сама по себе выдающаяся, в такой обстановке казалась зловещей. Третья госпожа Чжао знала, что этот человек опасен, но, словно околдованная, не могла отвести от него взгляда. Госпожа Чжао заметила, что дочь неотрывно смотрит на вошедшего, и, подумав, что её напугали Цзиньивэй, поспешно обняла её.

Лу Хэн вошёл в главный зал и медленно обвёл всех взглядом. Его взгляд, казалось, обладал весом. Те, на кого он смотрел, невольно опускали головы, а женщины из внутреннего двора и вовсе не могли сдержать дрожи. Оглядев всех, Лу Хэн равнодушно спросил:

— Все здесь?

— Так точно. Все жёны, наложницы, дети и слуги Чжао Хуая собраны здесь.

— Хорошо, — кивнул Лу Хэн, стряхнул пылинку с рукава и, заложив руки за спину, направился к выходу. — Никого не выпускать. Обыскать кабинет.

— Есть.

Когда Лу Хэн вошёл, госпожа Чжао всё время прикрывала собой третью госпожу Чжао, боясь, что он заметит её молодую, красивую и ещё не выданную замуж дочь. Когда он ушёл, третья госпожа Чжао наконец выглянула из-за материнского плеча и спросила:

— Матушка, что случилось? Что они собираются делать с нашей семьёй?

В глазах госпожи Чжао стояла печаль. Она с болью посмотрела на свою дочь, нежную, как цветок:

— Дитя моё, они пришли за твоим отцом.

— За отцом? — третья госпожа Чжао широко распахнула глаза в недоумении. — Разве не говорили, что с ним всё в порядке?

Госпожа Чжао покачала головой, не желая говорить ни слова больше. Она и сама надеялась, что, как и сказал Первый великий секретарь, с Чжао Хуаем всё обошлось, и эти демоны пришли лишь попугать. Она смутно догадывалась, в чём провинился Чжао Хуай, но подробностей не знала. Чжао Хуай был деспотом: жёны и наложницы должны были во всём ему подчиняться и не имели права спрашивать о делах внешнего мира. Даже госпожа Чжао не знала, где он прячет свои богатства.