Тюремщик, услышав это, сделался серьезным и, опустив голову, ответил:

— Есть.

Обитатели Застенков, услышав слова Лу Хэна, затрепетали, решив, что командующий Лу задумал нечто масштабное. Но на самом деле они были к нему несправедливы. По крайней мере, в этот раз Лу Хэн не собирался прибегать к жестоким пыткам.

Застенки представляли собой зловещий лабиринт, где круглый год стоял запах крови. Лу Хэн вел Ван Яньцин вглубь тюрьмы. Он молчал, но по нарастающей тишине и просторным камерам по обе стороны нетрудно было догадаться, что они вошли в крыло для высокопоставленных чиновников. Ван Яньцин и сама не заметила, как напряглась, а ладони ее крепко сжались.

Наконец Лу Хэн остановился перед одной из камер. Это была одиночная камера, в стене виднелось маленькое окошко, в углу стояла жаровня с углями. Камера была куда чище той, в которой держали Лян Биня, и даже слой соломы на полу казался толще. Под окошком, отрешенно глядя в пустоту, сидел мужчина лет сорока, в нижней одежде, с несколько одутловатой фигурой. Услышав шаги, он раздраженно обернулся и, увидев Лу Хэна, заметно вздрогнул.

Но тут же опомнился. Уголок его рта скривился в усмешке, и он презрительно фыркнул:

— Это ты. Ну, щенок, какие еще фокусы у тебя в запасе?

Лу Хэн стоял впереди. Отсветы факелов скользили по его алому мундиру «летучей рыбы», отчего вышивка, похожая не то на питона, не то на дракона, казалась особенно зловещей, а огромные, словно медные колокола, глаза, казалось, и впрямь неотрывно следили за человеком. Всё внимание Чжао Хуая было приковано к Лу Хэну, поэтому он совершенно не заметил, что за его спиной стоит хрупкая, изящная фигура, полностью скрытая под плащом.

Ван Яньцин выглянула из-за рукава Лу Хэна и внимательно осмотрела узника. Чжао Хуай нарочито изображал презрение, но мышцы у уголков его рта были напряжены, а намеренно завышенный голос звучал слишком неестественно. Его глаза были широко распахнуты, лоб прорезала глубокая складка, а плечи и руки застыли в напряжении.

Это было не презрение, а страх. За напускной суровостью он пытался скрыть свой ужас.

Он боялся допроса Цзиньивэй и особенно того, что Лу Хэн применит к нему силу.

Стоило разгадать его истинные чувства, и полдела было сделано. Его первая реакция подтвердила догадки Ван Яньцин: тщеславный, самонадеянный, высокомерный, но в душе — трусливый, малодушный и до смерти боящийся боли. Такой человек никогда не станет прятать огромные суммы где-то на стороне.

Ван Яньцин не знала, разгадал ли Лу Хэн блеф Чжао Хуая. Она лишь услышала, как тот усмехнулся и неторопливо произнес:

— Господин Чжао, давно не виделись. Вы так долго гостите в Застенках, а я, как хозяин, до сих пор не оказал вам должного приема. Какая невежливость. Эй, кто там, откройте дверь. Мы с господином Чжао предадимся воспоминаниям.

Чжао Хуай холодно фыркнул и, высоко задрав подбородок, с видом бесстрашного мученика заявил:

— Благородный муж — опора Поднебесной и пример для всех, как же он может якшаться с подобными вам? Можете забить меня до смерти — я и бровью не поведу.

По приказу Лу Хэна один из Цзиньивэй достал ключ и отпер замок. Стражник с грохотом распахнул дверь. Лу Хэн, заложив руки за спину, замер на пороге. Он не входил и не уходил, лишь невозмутимо смотрел на Чжао Хуая и спокойно проговорил:

— Какая стойкость, господин Чжао. Надеюсь, и через некоторое время вы будете так же непреклонны.

Чжао Хуай слегка изменился в лице, но из последних сил старался не показать слабины. Он поднялся с соломенной подстилки и с суровым видом произнес:

— Лу Хэн, ты губишь верных подданных и помогаешь тирану творить зло! Рано или поздно тебя постигнет кара! Когда-то Цзян Бинь был командующим Цзиньивэй, он тоже был самодоволен и высокомерен. И что с ним стало? Его разорвали пятью лошадьми на городской площади! Имущество семьи Цзян конфисковали, старшего сына обезглавили, а его портрет выставили на всеобщее обозрение. Младшего сына, жену и дочерей низвели до простолюдинов и отдали в рабство заслуженным сановникам. Вчера это случилось с Цзян Бинем, а завтра может случиться и с тобой!

Лу Хэн слушал его с улыбкой. Он уже устал от подобных речей. Раньше, как бы яростно его ни проклинали, он воспринимал это как шутку, но сегодня почему-то разозлился. Лу Хэн шагнул в камеру. Его чистые сапоги из черной кожи ритмично зацокали по каменному полу:

— Что вы так разволновались, господин Чжао? Неужто боитесь, что я найду доказательства вашего сговора с евнухами, и вас постигнет позор, а вашу семью — гибель?

— Ты! — Чжао Хуай гневно посмотрел на Лу Хэна и резко отдернул рукав. — Наглый щенок! Мне, Чжао Хуаю, не в чем упрекнуть себя ни перед Небом, ни перед людьми! Как вы смеете клеветать на меня? Не веришь — так ищи!

— Можете не напоминать, господин Чжао, я непременно всё тщательно расследую, — медленно прохаживаясь, сказал Лу Хэн. — Скоро Новый год, а на полу сыро и холодно. Принесите господину Чжао пару стульев.

Услышав это, Чжао Хуай напрягся. Он подумал, что под «стульями» Лу Хэн подразумевает какой-то пыточный инструмент. Лу Хэн обернулся, увидел выражение его лица и насмешливо улыбнулся:

— Господин Чжао, вы только что говорили с таким праведным гневом, я уж было поверил, что вы ничего не боитесь. Раз совесть ваша чиста, чего же вы сейчас боитесь?

В ответ Чжао Хуай лишь холодно хмыкнул и отвернулся. Вскоре вернулись стражники, и, к удивлению Чжао Хуая, принесли два обычных деревянных стула.

Цзиньивэй поставили стулья рядом с Чжао Хуаем. Увидев это, он с удивлением и подозрением спросил:

— Лу Хэн, что ты опять задумал?

— Не волнуйтесь, господин Чжао. — Лу Хэн одной рукой взялся за спинку другого стула, с легкостью придвинул его к Чжао Хуаю и сказал: — Вы, господин Чжао, человек ученый, гордый, и, разумеется, брезгуете такими вещами, как взяточничество. Я пришел сегодня лишь для того, чтобы поговорить с вами о былом.