Когда Ван Яньцин услышала послание евнуха, она недоумевала: у них с биной Си Шэнь нет никаких связей, зачем та её зовёт? Но, увидев у ворот дворца ярко-жёлтый императорский паланкин, она поняла, кто на самом деле её ищет.

Ван Яньцин была чиста совестью, но в таких делах лучше было проявить осторожность, чтобы избежать кривотолков. Императору не подобало встречаться с замужней дамой из знатной семьи наедине, но случайная встреча во дворце бины Си Шэнь не даст повода для сплетен.

Евнух доложил о прибытии Ван Яньцин. Навстречу ей вышел сам Чжан Цзо и, увидев её, почтительно произнёс:

— Госпожа Лу, прошу вас сюда.

Из-за Лу Хэна Чжан Цзо и раньше был весьма учтив с Ван Яньцин, но теперь к его любезности примешивалась плохо скрываемая опаска. Чжан Цзо был свидетелем вчерашних событий. Столько любимых наложниц боролись за право воспитывать Великую княжну, но стоило Ван Яньцин лишь раз упомянуть бину Си Шэнь, и Император действительно отдал ей девочку.

Это показывало, насколько Император верит словам Ван Яньцин. А это было поистине ужасающе. Такие влиятельные дворцовые евнухи, как Чжан Цзо, со стороны казались всесильными, но на деле их жизнь полностью зависела от доверия государя. Стоило Императору усомниться в нём, заподозрить во лжи, и Чжан Цзо пришёл бы конец.

Одно её слово решало судьбы. Как тут Чжан Цзо не испытывать страха?

Ван Яньцин вошла в покои. Император как раз забавлялся с Великой княжной, а бина Си Шэнь напряжённо стояла рядом. Войдя, Ван Яньцин тихо встала в стороне, не издав ни звука.

Великую княжну доставили во дворец бины Си Шэнь вчера ночью. Император расспрашивал о её еде и сне, и бина Си Шэнь отвечала на все вопросы. Девочка, то ли от усталости, то ли ещё отчего-то, выглядела вялой и никак не реагировала на попытки Императора её развлечь. Она лишь закрыла глазки и тихонько плакала. Бина Си Шэнь при виде этого смертельно побледнела и поспешно сказала:

— Ваше Величество, Великая княжна, верно, утром съела лишнего, и у неё болит животик. Она не хотела оскорбить вас.

Император был очень снисходителен к своему ребёнку. Он знаком велел бине Си Шэнь унести Великую княжну переодеться. Увидев, что Император не гневается, та с облегчением вздохнула и, быстро подхватив девочку на руки, удалилась.

У детей во дворце с рождения были кормилицы. Наложницам не нужно было самим кормить их, менять пелёнки и заниматься прочими подобными вещами. Но по тому, бралась ли приёмная мать за эти хлопоты, можно было судить о её истинном отношении к ребёнку.

Ван Яньцин всё это время безмолвно стояла в стороне. И конечно, как только бина Си Шэнь вышла, Император невозмутимо спросил:

— Как думаешь, она говорила искренне?

В последнее время Император больше всего жалел Великую княжну, и любой глупец знал, как ему угодить. Готовность бины Си Шэнь ухаживать за девочкой, меняя ей пелёнки, — что это было: искренность или игра?

Даже Чжан Цзо, слушая их, напрягся. Ответ Ван Яньцин мог решить судьбу бины Си Шэнь. Скажи она, что та притворяется, и Император навсегда заклеймит наложницу как интриганку и лицемерку. Потеря расположения государя была бы лучшим из исходов, а при неосторожности можно было и жизни лишиться.

Сердце Чжан Цзо сжалось. Для тех, кто, подобно ему, жил милостью государя, встреча с Ван Яньцин была сродни катастрофе.

Лицо Ван Яньцин оставалось спокойным, словно она и не осознавала, какой вызывающей зависть силой обладает.

— Я не знаю, — ровным голосом ответила она. — Её страх перед вами так силён, что подавляет все прочие чувства, и по одному лишь выражению лица судить о её мыслях трудно. Но в момент величайшего страха её первой реакцией было унести от вас дитя. Это говорит о её доброй натуре. По крайней мере, она не из тех, кто бросит ребёнка.

Услышав это, Чжан Цзо почувствовал, как у него перехватило дыхание. Император опустился на трон и с интересом произнёс:

— А ты, похоже, меня совсем не боишься.

Даже Лу Хэн не осмеливался говорить так. А Ван Яньцин говорила прямо, без обиняков. Неужели она не боялась разгневать Императора?

Ван Яньцин, конечно, знала, что Император славится своей непредсказуемостью. Даже прожжённые интриганы из Внутреннего кабинета не могли разгадать его настроения, что уж говорить о ней? Ван Яньцин опустила взгляд и спокойно ответила:

— Потому что я ничего от вас не прошу.

Проще говоря, и Внутренний кабинет, и евнухи, и Лу Хэн — все чего-то хотели. Они жаждали власти, которую можно получить от Императора, стремились его руками достичь своих целей, а потому говорили с оглядкой, взвешивая каждое слово. Но Ван Яньцин это было безразлично. Сила в отсутствии желаний. Раз она ничего не хотела получить, то и мнение Императора её не волновало.

Император посмотрел на Ван Яньцин, и его любопытство только возросло. Он спросил:

— А когда вы с Лу Хэном наедине, ты тоже так себя ведёшь?

Лу Хэн годами жил во лжи, привык к тьме и интригам. Неужели именно поэтому его пленила душа, чистая, как белый лист?

— Раньше было не так, — честно ответила Ван Яньцин. — Когда я только потеряла память, я считала его своим единственным родственником и во всём ему потакала. Но он сам сказал мне, чтобы я прислушивалась к своим чувствам, а не думала постоянно о том, как угодить другим. В итоге оказалось, что это он меня обманывал. Ему не было до меня дела, так почему я должна заботиться о его чувствах? С тех пор я говорю всё, что думаю. А нравится ему это слушать или нет — меня не касается.

И её безразличие к Императору отчасти объяснялось тем же: он был в хороших отношениях с Лу Хэном и даже участвовал в обмане. Лу Хэн несколько раз приводил её на встречу с Императором. Неужели тот не знал, была ли у Лу Хэна приёмная сестра?

Эти двое стоили друг друга. Она не собиралась потакать их прихотям.

Император кивнул. Он был свидетелем почти всего процесса и мог понять чувства Ван Яньцин. Он с лёгким вздохом сказал:

— Ты можешь без малейшего труда читать чужие мысли. Другие тратят десятилетия на развитие таких способностей, а ты обладаешь ими от рождения. Это же такая удача, чем ты можешь быть недовольна?

Если бы только можно было, Император во сне мечтал о таком даре. Советники говорят, что хотят разделить с государем его бремя, а на самом деле стремятся использовать его для расправы с политическими врагами. Наложницы изображают наивность, но каждое их слово — тщательно продуманный ход. Даже его собственные сыновья и дочери, когда вырастут, будут на словах говорить о сыновней почтительности, а в душе — рассчитывать, как извлечь из него наибольшую выгоду.

Император был подозрителен и непредсказуем. Не оттого ли, что не мог отличить правду от лжи и каждый день тратил уйму сил, пытаясь понять, не строят ли козни против него эти умнейшие люди из его окружения? Если бы он мог, как Ван Яньцин, видеть всех насквозь, то все проблемы — и в управлении страной, и во дворце, и в семье — разрешились бы сами собой.

После слов Императора Ван Яньцин надолго замолчала, а потом тихо спросила:

— Вы и вправду считаете это удачей?

Император удивлённо взглянул на неё:

— Что ты имеешь в виду?

Ван Яньцин никогда и ни с кем об этом не говорила. Жаловаться на страдания, обладая таким сокровищем, было бы верхом жеманства. Но раз Император считал это благом, она сочла необходимым всё ему объяснить.

Ван Яньцин опустила взгляд на солнечный свет, играющий на каменных плитах пола, и медленно произнесла:

— Способность мгновенно распознавать чужие эмоции, видеть истинные мысли... Звучит прекрасно. Но из-за этого у тебя не будет ни друзей, ни родных, ни даже человека, с которым можно поговорить по душам. Все при виде тебя будут настораживаться, опасаться, а то и ненавидеть. Никто не скажет тебе ни слова правды, и ты будешь отчётливо всё это понимать.