Когда Лу Хэн умолк, во дворце стало так тихо, что слышно было, как упадёт иголка. Император, прислонившись к изголовью кровати, всё это время лишь слушал, не произнося ни слова. Императрица Фан забеспокоилась и, поспешно встав, произнесла:

— Ваше Величество, я ничего не знала. Дерзкая рабыня! Как ты посмела лгать и обманывать меня?

С этими словами императрица Фан гневно обернулась к Сюй Сиюэ. Та, ошеломлённая от страха, замерла на мгновение, а затем, словно очнувшись ото сна, принялась отчаянно бить поклоны. Её губы так дрожали, что она не могла вымолвить ни слова. Императрица тут же махнула рукой евнуху и, помрачнев, приказала:

— Наглая рабыня посмела обмануть меня! Стража, уведите её.

Голос императрицы Фан был резким и пронзительным — казалось, она сама была готова броситься вперёд и зажать Сюй Сиюэ рот. При дворе все были себе на уме, и в обычной ситуации евнухи уже давно бы ринулись исполнять волю государыни, но на этот раз, хоть она и выкрикнула приказ дважды, никто в зале не шелохнулся.

Лу Хэн не высказал своей позиции, поэтому Цзиньивэй, разумеется, не стали бы слушать приказы императрицы. Главный дворцовый евнух Чжан Цзо стоял, понурив голову, и молчал, а без его слова ни один из евнухов, ни внутренних, ни внешних, не осмеливался пошевелиться.

Выражение лица императрицы Фан неуловимо изменилось. Крепко сжав руки, она взглянула на императора:

— Ваше Величество…

Император, до этого хранивший молчание, наконец заговорил. Голос его был ровным:

— Эта женщина оговорила наложниц, обманула государя и предала госпожу. Увести и забить палками до смерти.

Только теперь евнухи пришли в движение. Чжан Цзо поклонился и знаком велел подчинённым немедленно утащить служанку. Когда Сюй Сиюэ осознала, какая участь её ждёт, у неё подкосились ноги, и она рухнула на пол. Она попыталась что-то сказать, но евнух крепко зажал ей рот. Она лишь мычала, отчаянно силясь выкрикнуть хоть слово, но ей не дали ни единого шанса — её, словно мешок, выволокли из зала.

Мычание Сюй Сиюэ быстро затихло снаружи, и во Дворце Икунь вновь воцарилась тишина. Императрица Фан, сцепив пальцы с изящными накладными ногтями, незаметно сделала глубокий вдох и с самым благопристойным и искренним видом обратилась к императору:

— Ваше Величество, супруга ваша не знала, что эта служанка осмелится так нагло лгать, оговаривая сестёр, супругу Дуань и наложницу Нин. Я лишь боялась упустить предателей и в спешке приказала взять их под стражу. Но я велела только допросить их, у меня и в мыслях не было причинять им вред. Это мои подчинённые проявили самоуправство, я ничего не ведала.

Всем во дворце было ясно, что императрица Фан перекладывает вину: сначала она свалила ответственность за оговор наложниц на Сюй Сиюэ, а затем — применение пыток на евнухов. Как бы то ни было, сама императрица ошибиться не могла — виноваты всегда подчинённые, которые неверно её поняли.

Все молча опустили головы, стараясь даже дышать как можно тише. Император, откинувшись на подушки, помолчал немного и произнёс:

— Ослушалась госпожу, устроила смуту, оговорила наложниц, а теперь ещё и обманула императрицу. Похоже, без чистки в гареме не обойтись. Лу Хэн.

Лу Хэн сложил руки в поклоне:

— Слушаю, государь.

— Проведи тщательное расследование в гареме. Уничтожь всех предателей.

Выражение лица Лу Хэна не изменилось. Он спокойно принял приказ. Чжан Цзо, стоявший поодаль, внутренне содрогнулся. Цзиньивэй и Ограды, Восточная и Западная, хоть и вели непрекращающуюся борьбу, всегда соблюдали негласную границу: делами гарема ведали Ограды, а Цзиньивэй в них не вмешивались. Теперь же император поручил расследование в гареме Лу Хэну.

С тех пор как Командующим стал Лу Хэн, Цзиньивэй всегда были сильнее Оград, и евнухам приходилось заискивать перед ними. Нынешний приказ императора был равносилен тому, что с Оград сорвали последний клочок достоинства. Евнухи не смогли удержать даже свою исконную вотчину, и это стало ясным сигналом для всех придворных: отныне Цзиньивэй окончательно возвысятся над Восточной и Западной Оградами.

Голос императора был хриплым, но для всех присутствующих его слова прозвучали весомо, словно удар молота. Сердце императрицы Фан всё ещё колотилось. Государь не стал допытываться о деле супруги Дуань и наложницы Нин, а значит, он всё ещё помнил об их супружеских чувствах и о том, что она спасла ему жизнь. Жаль только, что прекрасная возможность навести порядок в гареме была упущена из-за вмешательства этой парочки — Лу Хэна и его жены.

Если бы император поручил дело евнухам, императрица Фан ещё смогла бы на что-то повлиять, но если за него взялись Цзиньивэй, её слово не имело никакого веса.

Делами внутреннего двора должна была ведать она, императрица. Но император обошёл её и напрямую отдал приказ своему подданному. Разве это не было пощёчиной для неё? Императрица Фан была недовольна, но больше не осмеливалась выказывать сомнения.

Говорили, что Лу Хэн никогда не проваливал расследований. Если настроить его против себя, и он решит взяться за неё, то тогда уже ей самой будет не до сна. К тому же его жена была и впрямь какой-то жутковатой.

Императрица Фан не верила, что кто-то может читать мысли, просто взглянув в лицо, но слова Ван Яньцин всё ещё звучали в её ушах. Ей стало не по себе, и проверять ещё раз она не решилась.

Раздосадованная императрица Фан, не желая больше видеть Лу Хэна и Ван Яньцин, сказала:

— Уже поздно. Не смею тревожить покой Вашего Величества. Позвольте откланяться.

Император едва заметно кивнул в знак согласия и вдруг спросил:

— Сегодня во дворце был такой переполох. Как Великая княжна?

Сердце императрицы Фан ёкнуло. Она быстро подняла глаза на императора:

— Великая княжна спит во Дворце Куньнин. Она ещё так мала, а её мать оказалась замешана в таких делах… Я боялась напугать дитя и велела своим нянькам неусыпно за ней приглядывать.

— Ты очень заботлива, — сказал император. — Но на новом месте она может плохо спать. Принесите её сюда.

Императрица Фан нахмурилась. Император не стал преследовать супругу Дуань, но потребовал вернуть Великую княжну. Что это значило? Она совсем не хотела этого. Она — главная жена, законная мать. Она уже приняла дочь наложницы к себе. Если её сейчас заберут, что подумают обитатели гарема? Императрица Фан скрепя сердце взглянула на лицо государя и, не осмелившись возразить, лишь с досадой прикусила губу:

— Слушаюсь.

Когда императрица Фан ушла, Чжан Цзо последовал за ней во Дворец Куньнин, чтобы забрать Великую княжну. Оставшись наедине с Лу Хэном, император сказал:

— Со всеми этими грязными делами нужно разобраться. Объявишь, что Ян Цзиньин и ещё шестнадцать человек были казнены Цзиньивэй, а их головы выставлены на площади. Также скажешь, что Ян Цзиньин призналась в заговоре наложницы Нин, о котором знала супруга Дуань, и что обе наложницы, Ван и Цао, покончили с собой в знак раскаяния.

Лу Хэн спокойно принял приказ. В этом и заключалась роль Цзиньивэй: делать для власть имущих то, что нельзя было выносить на свет, а при необходимости — брать на себя вину императора и императрицы. Ведь люди уже мертвы. Неужели стоило рассказывать всему миру и потомкам, что императрица из ревности жестоко убила наложниц?

Иногда правда бывает настолько уродлива, что даже сами правители не хотят её признавать.

Получив приказ, Лу Хэн удалился, чтобы замести следы, подчистить за императрицей Фан, подделать необходимые документы и записи и полностью переписать это событие в истории. Ван Яньцин вышла вместе с ним. Когда они проходили через раздвижные двери, император неожиданно спросил:

— Ты всегда видишь, когда человек лжёт?

Ван Яньцин остановилась. Заметив, что все смотрят на неё, она поняла, что император обращается именно к ней. Повернувшись, она поклонилась государю и осторожно ответила:

— Не всегда. Я могу это увидеть, только если в их лжи есть изъян. Если человек всё продумал до мелочей и его ложь безупречна, я и за два года ничего не пойму.

Лу Хэн почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Император, казалось, спросил это просто так и больше не обращал на Ван Яньцин внимания, лицо его выражало усталость. Евнухи тут же поспешили к нему. Лу Хэн снова откланялся и увёл Ван Яньцин за собой.

Лишь покинув Дворец Икунь, Ван Яньцин смогла наконец выдохнуть с облегчением. Лу Хэн шёл рядом, заслоняя её от холодного ветра, гулявшего по дворцовым переулкам.

— Я сначала отвезу тебя домой, — сказал он.

Ван Яньцин понимала, что у Лу Хэна впереди ещё много дел. Она прекрасно знала, что во дворце и у стен есть уши, поэтому всю дорогу молчала. Когда они вышли за дворцовые ворота и она села в карету, то, обернувшись, увидела, что Лу Хэн последовал за ней.

Ван Яньцин замерла и удивлённо спросила:

— Зачем ты вошёл?

— Плечо ранено, неудобно ехать верхом, — невозмутимо ответил Лу Хэн, усаживаясь в карете.

Этот предлог застал Ван Яньцин врасплох, и она не нашлась, что ответить. Карета тронулась, покачиваясь на улицах тихой столицы, и в воздухе раздавался лишь стук колёс. Ван Яньцин опустила голову и, глядя на свои пальцы, погрузилась в мысли.

Она вспомнила, как в день свадьбы в Лу Хэна попала стрела, и как он грубо отломил оперение. Глубоко ли вошёл наконечник? После ранения у него почти не было времени на отдых: сначала он ловил убийц по всему городу, а теперь ему пришлось разбираться с дворцовыми интригами…

В конце концов, если бы не она, Лу Хэн не был бы ранен.

После того как Лу Хэн упомянул о ранении, Ван Яньцин ждала, что он будет давить на жалость. Но он, бросив эту фразу в самом начале, больше к ней не возвращался и деловым тоном продолжил:

— Завтра я буду проверять окружение Ян Цзиньин, и мне понадобится твоя помощь. Сегодня я перешёл дорогу императрице Фан, и в будущем она может попытаться доставить тебе неприятности. Я приставлю к тебе охрану, но на всякий случай никогда не уходи ни с кем одна, особенно в ту заброшенную часть дворца, что к северу от императорского сада.