— А как же наша помолвка? — спросил Фу Тинчжоу.

Принимая Фу Тинчжоу, Ван Яньцин не стала уединяться: двери и окна главной залы были распахнуты, вокруг стояли слуги — всё выглядело как вежливый и открытый приём гостя. Услышав слова Фу Тинчжоу, служанки, ожидавшие поблизости, не смогли сдержать возмущения, хотя господин Лу велел им быть глухими и немыми и во всём слушать госпожу.

Какая к чёрту помолвка! Госпожа уже замужем, а маркизу Чжэньюань пожаловали другую невесту. О какой помолвке может идти речь?

И действительно, Ван Яньцин лишь улыбнулась и сказала:

— Эр-гэ, это была всего лишь шутка старого хоу, сказанная много лет назад. Никакой помолвки у нас не было.

Фу Тинчжоу весь похолодел. Его сердце застыло, он почти не чувствовал его биения.

— Это из-за семьи Хун? Я уже давно готовлюсь к этому. Наш брак с ней — это результат интриг. Теперь, когда у меня есть военные заслуги, я пойду к Императору. Возможно, он отменит свой указ...

Фу Тинчжоу не успел договорить — Ван Яньцин его прервала. Она наконец подняла голову и спокойно посмотрела ему в глаза.

— Эр-гэ, обдумай свои поступки. Слово государя — не шутка. Больше не говори такого.

— Ты всё ещё злишься?

— Нет. — Взгляд Ван Яньцин был ясен, как нефрит во льду, и в нём холодно отражались все пороки мира. — Управлять семьёй — дело нелёгкое. Всё, что делал эр-гэ, было ради поместья хоу Чжэньюань, я это понимаю. Госпожа Хун из знатного рода, ваши интересы совпадают, к тому же она глубоко влюблена в тебя. Твой брак с ней — радостное событие для всех. Я слышала, в следующем месяце у тебя свадьба. Госпожа Хун так долго тебя ждала, и теперь вы наконец будете вместе. Это прекрасно. Я скоро уезжаю из столицы и, боюсь, не смогу присутствовать на вашей свадьбе. Поэтому поздравляю тебя заранее. Желаю вам дожить до седых волос и поскорее родить наследника.

До этого Ван Яньцин сидела с опущенными глазами, и Фу Тинчжоу думал, что она недовольна или дуется на него, поэтому и не смотрит. Но теперь она подняла голову, и её лицо, открытое солнечному свету, не выражало ни малейшей печали или сожаления.

Это осознание больно ранило его.

Фу Тинчжоу всегда считал, что нужно сохранять достоинство. Если тебе отказали, нельзя навязываться и допытываться — уходить нужно гордо. Но только теперь он понял, что все те презренные им уловки — назойливость, слёзы, угрозы — люди применяли не по своей воле, а потому, что сталкивались с чем-то, что потерять было невозможно, и ради спасения готовы были на всё.

Глаза Фу Тинчжоу покраснели. Он впился в неё взглядом.

— Когда тебе было десять, на свой день рождения ты сказала, что выйдешь за меня. Это тоже была ложь?

Тогда Фу Юэ был ещё жив. В поместье праздновали день рождения Ван Яньцин, и кто-то в шутку спросил её, за какого мужа она хотела бы выйти. Ван Яньцин, тогда ещё совсем несведущая в отношениях мужчин и женщин, ответила, что выйдет за такого человека, как её эр-гэ, потому что он был к ней очень добр.

Все тогда рассмеялись, и на этом шутка закончилась. Но Фу Юэ запомнил её слова и с тех пор всерьёз подумывал о том, чтобы свести Ван Яньцин и Фу Тинчжоу.

Это случилось много лет назад. Ван Яньцин думала, что об этом неловком случае помнит только она да покойный старый хоу Фу. Она и не предполагала, что Фу Тинчжоу тоже его не забыл.

Вспомнив те далёкие годы, Ван Яньцин отвернулась, сдерживая подступившие слёзы. Помолчав, она наконец произнесла холодно и безжалостно:

— Это было в детстве. Тогда я была глупа. А теперь мы оба выросли.

В детстве не было места компромиссам и выгоде, главным было лишь «нравится» или «не нравится». А теперь они выросли, стали осторожными, расчётливыми и искушёнными, и чувства оказались на последнем месте. Детские обещания, конечно, больше не имели силы.

Фу Тинчжоу ничего не ответил и молча ушёл. После его ухода от хорошего настроения Ван Яньцин не осталось и следа. Служанки одна за другой входили, чтобы сменить чай. Ван Яньцин посмотрела на Фэйцуй, которая тихо убирала чашки, но ничего не сказала.

Утром Фэйцуй уговаривала её выйти прогуляться, но она отказалась, а днём пришёл Фу Тинчжоу. Если бы Ван Яньцин послушалась Фэйцуй и вышла, не встретила ли бы она «случайно» по дороге Фу Тинчжоу?

Он мог бы найти надёжное место для разговора, не опасаясь, что их подслушает Лу Хэн. А если бы Ван Яньцин проявила слабость, он мог бы заодно и увезти её с собой.

Ван Яньцин не хотелось так думать о подруге детства, которая была с ней десять лет. Но, возможно, ей действительно пора было позаботиться о будущем Фэйцуй.

Семья Фу была для Фэйцуй кормильцами, и верность была её главным принципом. Ван Яньцин понимала, что та действует в интересах своих хозяев, — так же, как понимала, почему Фу Тинчжоу выбрал для брака более выгодную для своей карьеры партию.

Но Ван Яньцин больше не могла делать вид, будто ничего не произошло, и продолжать жить с ними в мире и согласии.

Фэйцуй была старше неё и давно достигла брачного возраста. Фу Тинчжоу уже прислал её договор о продаже. Перед отъездом из столицы Ван Яньцин оформит для Фэйцуй вольную, даст ей приданое и отпустит на свободу, чтобы та могла выйти замуж. Пусть это станет завершением их десятилетней дружбы.

Поместье Лу. Лу Хэн только что вернулся из Южного усмирительного ведомства. Слуга, следовавший за ним, доложил:

— Господин, сегодня маркиз Чжэньюань навещал госпожу.

Лу Хэн целый день искал убийцу и был совершенно измотан, но при этих словах его глаза мгновенно вспыхнули, и от усталости не осталось и следа.

— Когда?

— После полудня, в час Козы.

Лу Хэн вскипел от гнева, но заставил себя сдержаться. Именно в такие моменты нужно сохранять хладнокровие. На последнем этапе игры побеждает не тот, кто действует лучше, а тот, кто совершает меньше ошибок.

Ван Яньцин и так была недовольна тем, что ею манипулируют. Жизнь в семье Фу и потеря памяти лишили её чувства безопасности, и больше всего она ненавидела, когда её контролировали и использовали. Она так злилась на Лу Хэна не потому, что он лишил её памяти, а потому, что он её обманул.

И обманывал целых два года.

Лу Хэн был виноват, и ему нечего было возразить. Сейчас Ван Яньцин больше всего нуждалась в уважении, в возможности восстановить уверенность в том, что она сама управляет своей судьбой. Ей не нужны были те, кто под предлогом заботы о ней переходил границы и принимал решения за неё.

Вчера, когда Ван Яньцин легла спать, не поужинав, Лу Хэн очень волновался, но сдержался. Годы, проведённые на службе, не прошли даром: он сумел предсказать её реакцию и избежал смертельно опасной проверки.

Если бы он вчера показал, что ему известно о каждом её шаге, он бы окончательно её потерял. Хотя он, конечно, всё знал.

Он прекрасно знал, что её мучает. Если бы он сейчас начал вмешиваться в её жизнь, подговаривать окружающих говорить ей приятные вещи и назойливо преследовать её, это было бы не раскаяние, а принуждение.

Раз уж она сомневается в его намерениях, он даст ей пространство, чтобы она поверила, что он любит её саму, а не кого-то другого. А потом пусть решает, принимать его или нет. Но и пускать всё на самотёк было нельзя. Если, успокоившись, она всё же решит порвать с ним, тогда придёт его черёд сходить с ума.

Лу Хэн как раз переживал, что город будет закрыт не так уж долго, и не знал, как помешать Ван Яньцин уехать. Он и не ожидал, что Фу Тинчжоу сам выскочит на свою погибель. На его фоне Ван Яньцин сможет по-настоящему оценить уважение и заботу Лу Хэна.

Лу Хэн понимал, что это хорошо, но ничего не мог поделать со своей злостью.

Слуга, осторожно наблюдая за выражением лица Лу Хэна, спросил:

— Господин, наш человек записал разговор госпожи с маркизом Чжэньюань. Хотите взглянуть?

— Не хочу. — Лу Хэн закипал от одного имени Фу Тинчжоу. — Выбрось и сожги, — ледяным тоном процедил он сквозь зубы.

— Слушаюсь.

Лу Хэн вернулся в свои покои. Обстановка была прежней, но теперь у ложа его больше никто не ждал. Он прошёлся по комнате. Ярко-красное убранство резало глаза, но он не позволял слугам убирать шёлк. Подувшись в одиночестве, он в конце концов со вздохом позвал слугу:

— Принеси ту запись.

Слуга вздрогнул от ужаса.

— Господин, я выполнил ваш приказ и уже сжёг её, — в панике ответил он.

Приказы Лу Хэна всегда выполнялись с молниеносной скоростью. Он велел сжечь — подчинённые не посмели медлить, тут же предав запись огню, не оставив и клочка бумаги. Раньше Лу Хэн никогда не отменял своих приказов, поэтому слуга не подстраховался и теперь был в полной растерянности.

Лу Хэн холодно усмехнулся и без тени тепла в голосе произнёс:

— Тогда напиши ещё одну копию.