С улыбкой на губах Лу Хэн молча разглядывал Ван Яньцин. Ван Яньцин не заметила его взгляда, погрузившись в воспоминания. Картина из прошлого лишь на миг промелькнула в её сознании, но сколько бы она ни пыталась ухватиться за неё, всё было тщетно.

Она долго пребывала в растерянности, и от напрасных попыток вспомнить у неё разболелась голова. Девушка подняла руку, чтобы постучать себя по лбу, но Лу Хэн тут же перехватил её ладонь и с беспокойством спросил:

— Что случилось?

Ван Яньцин подняла голову и с виноватым видом жалобно проговорила:

— Эр-гэ, прости, я помню только, как ты велел мне быть благоразумной. А что было дальше — не могу вспомнить.

Бровь Лу Хэна едва заметно дёрнулась. Это он сказал? Похоже, Ван Яньцин не всё вспомнила. Иначе она бы поняла, что человек перед ней — вовсе не её второй брат. Лу Хэн и сам не понял, что почувствовал — облегчение или разочарование. Он улыбнулся Ван Яньцин, и уголки его глаз приподнялись, маня, словно тёмные омуты:

— Ничего страшного. Не можешь вспомнить — и не надо. У нас впереди ещё много времени, не стоит торопиться. Кроме этого, что-нибудь ещё помнишь?

Ван Яньцин, с опаской глядя на него, покачала головой. Лу Хэн понял, что эту вину снова придётся взвалить на себя. Он на мгновение замолчал, успокаивая Ван Яньцин и одновременно придумывая для себя оправдание:

— Ты, должно быть, вспомнила, как заболела в восемь лет. Я по утрам занимался боевыми искусствами, и ты захотела ко мне присоединиться. Но тренировки были рассчитаны на меня, а ты была слаба. Ты упорно продолжала, хотя сил уже не было, и, вернувшись домой, слегла с жаром. Я велел тебе отдохнуть несколько дней, но ты не послушалась и назавтра снова рвалась заниматься. Тогда я и сказал тебе быть благоразумной и не шутить со своим здоровьем.

Закончив, Лу Хэн и сам почти поверил в сказанное. Он изучил все сведения о Ван Яньцин и знал, что в восемь лет она тяжело заболела после занятий боевыми искусствами. Теперь он лишь немного приукрасил историю: время, причина и следствие остались прежними, вот только действующее лицо сменилось на него самого, а бессердечная фраза превратилась в проявление заботы. Кто бы, услышав такое, не растрогался? Лу Хэн с горечью подумал, что вся его находчивость, отточенная годами службы при дворе, теперь уходит на обман Ван Яньцин.

И это сработало. Ван Яньцин моргнула, и её глаза увлажнились:

— Эр-гэ…

Лу Хэн коснулся щеки Ван Яньцин, провёл подушечкой пальца по её пленительным глазам, осторожно стирая слезинку в уголке.

— Чего ты плачешь? Таких историй было много. Если не помнишь, мы можем прожить их заново. И даже если память к тебе никогда не вернётся, ничего страшного.

«А если бы память к тебе вернулась, — мысленно добавил он, — ты бы вряд ли сидела здесь так смирно и смотрела на меня такими глазами».

Сердце Ван Яньцин переполняла благодарность. Она забыла всё, что их связывало, но эр-гэ не сердился и не торопил её, а терпеливо помогал ей всё вспомнить. Как же ей повезло с таким братом! Неудивительно, что, даже утратив память, она не смогла его забыть.

Лу Хэн ещё долго не отводил руки от её лица и наконец с видимой неохотой убрал её. С самым естественным видом он сказал:

— Ты сегодня весь день на ногах, должно быть, устала. Поиски в горах могут затянуться, так что сегодня мы уже никуда не уйдём. Почему бы тебе не отдохнуть? Я посторожу, можешь ни о чём не беспокоиться и спокойно спать.

При этих словах Ван Яньцин немного замялась. Они с эр-гэ были друзьями детства, и в те годы их близость была естественной, но теперь-то они выросли. Провести ночь в одной комнате? Однако слова Лу Хэна всё ещё звучали в её ушах, и сомнения быстро потонули в волне благодарности. Эр-гэ так хорошо к ней относится, разве могут у него быть дурные мысли? Он наверняка просто беспокоится о её здоровье.

Ван Яньцин весь день простояла на ледяном ветру, и, возможно, от холода её тело охватила усталость, а поясницу заломило тупой болью. Заметив её утомлённый вид, Лу Хэн принёс подушку, положил на кушетку и помог ей лечь.

Она и вправду очень устала и послушно улеглась. Видя, что она немного дрожит от холода, Лу Хэн снял свой плащ и заботливо укрыл её. Глядя на тёмно-синий рукав его одежды совсем рядом, Ван Яньцин спросила:

— Эр-гэ, ты ведь с самого начала знал правду о смерти Лян Жуна?

Лу Хэн ответил уклончиво:

— Тело ещё не найдено. Всё это лишь догадки, какая уж тут правда.

Хрупкая фигурка Ван Яньцин лишь крохотным холмиком угадывалась под широким плащом Лу Хэна. Боясь холода, она уткнулась лицом в меховой воротник. На фоне пышного чёрного меха её лицо казалось меньше ладони.

Она повернулась к Лу Хэну и, внимательно посмотрев на него, сказала:

— Можешь меня не обманывать. Ты всё понял, ещё когда вышел из кабинета Лян Жуна.

Ночь была глубокой и холодной, за окном завывал северный ветер. Между безжизненными отчётами и живой, благоухающей красавицей Лу Хэн без колебаний выбрал последнюю. Он сел на край кушетки и, медленно пропуская пальцы сквозь волосы Ван Яньцин, небрежно проговорил:

— Если Цин-цин будет спрашивать о таком, она потом сможет уснуть?

Ван Яньцин покачала головой. Она молчала, но её ясные, чистые глаза были устремлены на него. Лу Хэн со вздохом уступил:

— Я хотел, чтобы ты поспала. Но раз уж Цин-цин желает слушать, как брат может отказать? Войдя в комнату Лян Жуна, я сразу почувствовал неладное. На его полках хранилось множество книг, а на столе лежали кисти, тушь, бумага и тушечница — было видно, что он любит читать и не похож на тех бездельников, что держат книги для вида. У такого человека приставной столик у ложа, которым он пользуется чаще всего, не мог быть абсолютно пустым. Мне это показалось слишком нарочитым, и я решил осмотреть его поближе — и не ошибся. Кисти на его столе были аккуратно разложены по толщине и длине, пресс-папье тоже лежало ровно, но кисть в тушечнице была не вымыта. Рассеянный человек мог бы оставить кисть до следующего дня, но не тот, кто одержим порядком. Это могло означать лишь одно: отложив кисть, он собирался отойти ненадолго и не планировал ни уходить из дома, ни ложиться спать. А значит, слова Лян Вэньши и слуг о том, что Лян Жун ушёл в гости, — полная чушь.

Слушая его, Ван Яньцин пыталась вспомнить то, что видела днём. Она тоже видела стол Лян Жуна, но совершенно не обратила внимания на эти детали. Кто бы мог подумать, что обычный письменный стол может хранить столько информации.

— А потом? — спросила она.

— Я тогда же понял, что с Лян Жуном, скорее всего, случилась беда. Книги лучше всего отражают характер человека. Я подошёл к полкам и увидел, что книги, хоть и казались расставленными хаотично, на самом деле были сгруппированы по династиям. И лишь одна из них, издание времён династии Сун, стояла среди записок времён династии Юань.

Ван Яньцин лежала на боку, подложив под голову валик и упираясь подбородком в плащ Лу Хэна. Свет лампы ложился на них мягким отблеском, отчего подбородок девушки казался ещё белее, а плащ — чернее. Длинные пальцы Лу Хэна медленно перебирали её волосы. Не обращая внимания на его руку, она удивлённо спросила:

— Это ведь были не научные трактаты, а путевые заметки и разрозненные рассказы. Эр-гэ, ты и в этом разбираешься?

В наше время в почёте лишь «восьмичленные сочинения», и только то, что требуется для государственных экзаменов, считается настоящей наукой, а всё остальное — ересь и пустословие. Ван Яньцин не читала ни одной из тех книг и понятия не имела, о чём в них говорится, а Лу Хэн среди множества томов с одного взгляда определил, что одна книга относится к другой эпохе.

Лу Хэн тихо рассмеялся, накручивая прядь её волос на палец:

— Я их тоже не читал, знаю лишь в общих чертах. Человек с характером Лян Жуна не мог поставить книгу не на то место. Должно быть, кто-то другой в спешке схватил книгу со стола и сунул её куда попало на полку. Я вытащил эту книгу и, пролистав несколько страниц, заметил на них пятна от воды. Бледные, с коричневатыми краями — скорее всего, от чая. Я предположил, что перед происшествием Лян Жун, устав от чтения за столом, отложил кисть и перебрался на кушетку, чтобы почитать лёжа. Затем в комнату вошёл убийца и во время нападения случайно опрокинул чай, намочив книгу. Убийца в панике поспешно засунул книгу на полку, чтобы никто не догадался о его приходе. Опасаясь быть раскрытым, он убрал с кушетки всё дочиста. Я осмотрел то место и заметил, что пыль на приставном столике отличается от пыли на письменном — очевидно, его протирали позже. Зачем убийце проявлять такую старательность, если это не место преступления?