Ван Яньцин казалось, будто она видит очень долгий сон.

Во сне она с рождения не знала деда, а мать умерла, когда она ещё не понимала, что такое «смерть». Они с бабушкой были друг у друга единственной опорой. От бабушки она узнала, что у неё есть ещё один, самый важный родственник — отец. Он на войне, и когда война закончится, он вернётся к ней.

Но отец так и не вернулся, а бабушка ушла первой.

В семь лет, когда другие дети беззаботно играли на руках у родителей, ей пришлось думать, как похоронить бабушку. В конце концов, с помощью соседей и дальних родственников бабушку предали земле, но будущее самой Ван Яньцин стало большой проблемой.

Удача была скупа, а несчастья шли чередой. Едва прошли похороны бабушки, как в ворота дома семьи Ван снова постучали. На этот раз ей сообщили о гибели отца на поле боя.

Родственники, больше не стесняясь, прямо при ней начали делить наследство и дом, не обращая никакого внимания на семилетнюю девочку. Они были уверены, что в таком возрасте ребёнок ничего не поймёт, а потому, вгрызаясь в имущество покойных, даже не пытались скрыть свои уродливые, искажённые алчностью лица.

Тогда Ван Яньцин впервые по-настоящему осознала, какими отвратительными могут сделать человека бедность и жадность.

Никто не ожидал, что пока дядья и тётки из рода спорили, кому достанется земля, из столицы снова прибудут люди. На этот раз они привезли немалую сумму в качестве пособия по утрате и заявили, что забирают Ван Яньцин с собой.

Так Ван Яньцин попала в мир, который не могла себе и представить. Здесь люди носили дорогие шелка, меняя наряды каждый день, женщины отращивали длинные ногти, а для умывания им требовалось пять-шесть слуг.

Стоило ей переступить порог поместья хоу Чжэньюань, как она поняла, что отличается от юных госпож из семьи Фу, пусть даже старый хоу Фу и велел им зваться сёстрами. Она знала, что не нравится ни тайфужэнь, ни Чэнь-ши — да и она сама на их месте не полюбила бы чужачку, вторгшуюся в дом, у которой из достоинств были лишь молодость и красота.

В детстве она росла свободной и дикой, и, хотя семья жила небогато, Ван Яньцин никогда не боялась, что она хуже других или что бабушка отвернётся от неё за какой-то проступок. Но в доме семьи Фу её ни на миг не покидал страх. Она боялась рассердить кого-нибудь, и тогда старый хоу Фу откажется от неё. Боялась оказаться плохой подругой по играм, и тогда Фу Тинчжоу отвернётся от неё.

Прошло два года. Она подросла, кожа её побелела, и по отношению окружающих она легко догадалась, что довольно хороша собой. От этого её положение стало ещё труднее: приходилось терпеть придирки госпож из семьи Фу и остерегаться знатных юношей, бывавших у них в гостях. Каждый раз, когда эти высокородные господа смотрели на неё с восхищением и интересом, Ван Яньцин становилось страшно.

Кем она была в их глазах? Игрушкой, запретным плодом, красивой вазой, с которой можно поступить как заблагорассудится?

Ван Яньцин понимала, что любой из этих юнцов, благодаря своему происхождению, мог заточить её где-нибудь и делать с ней всё, что вздумается. И даже если бы она умерла, мир бы этого не заметил. Словно лист ряски в бурном потоке власти, она могла ухватиться лишь за Фу Тинчжоу.

Она думала, что эр-гэ — другой. Их связывали детские годы, да и старый хоу благоволил к ней. По крайней мере, эр-гэ был готов взять её в законные жёны. Увы, в конце концов она поняла, что он ничем не отличается от остальных.

Что для знати жизнь простолюдина? А уж тем более — его достоинство?

Прожив десять лет в столице, Ван Яньцин наконец осознала, что ей здесь не место. Перед тем как уехать, она в последний раз согласилась исполнить просьбу эр-гэ — встретиться с его невестой в храме Дацзюэ.

Последним воспоминанием осталось её падение со скалы, свинцовые тучи, тяжело нависшие над головой, и алый край одежды, медленно замерший перед ней.

Мундир «летучей рыбы», сабля «сючунь» — любой подданный Великой Мин узнал бы это сочетание.

Цзиньивэй.

На этом сон оборвался. Ван Яньцин открыла глаза. Алый край одежды из сна всё ещё стоял перед глазами, постепенно сливаясь с багряным пологом кровати. Оглядевшись, Ван Яньцин увидела, что всё вокруг было красным.

Тяжёлый головной убор с неё сняли, но она всё ещё была в свадебном платье. Ван Яньцин опустила взгляд на роскошный наряд с тонкой вышивкой. От недавнего предвкушения и трепета не осталось и следа. Опершись на столб кровати, она отрешённо смотрела на иероглиф «двойное счастье» на окне.

Как смешно… Она, привыкшая распознавать ложь по лицам, всё это время была обманута самыми близкими. В её голове проносились события, произошедшие после потери памяти. Когда она только очнулась, служанки держались с ней отчуждённо и настороженно. Лу Хэн сидел за ширмой и пил чай. Их отношение изменилось лишь после того, как они узнали, что она ничего не помнит.

Точно, Лу Хэн тогда ненадолго вышел, а вернувшись, сказал, что он её брат. В тот момент она так отчаянно нуждалась в чувстве безопасности, что проигнорировала множество странностей. И позже, твёрдо веря, что он её эр-гэ, она постоянно искала ему оправдания, находя объяснение любым несостыковкам.

Так называемое братство, так называемая искренность, так называемая клятва жениться лишь на подруге детства — всё это было фарсом.

Пока Ван Яньцин пребывала в своих мыслях, вернулся Лу Хэн. Он был всё так же мягок, спокоен и нетороплив, словно заботливый брат, пришедший навестить больную сестру. Он по-прежнему называл её Цин-цин и участливо расспрашивал о самочувствии. До самого конца он думал лишь о том, как её успокоить, а не о том, чтобы рассказать правду.

«Какая же я трагическая фигура, — подумала Ван Яньцин. — До самой смерти они держали меня в своих руках, заставляя плясать, словно марионетку».

Когда Лу Хэн услышал, как Ван Яньцин назвала его господином Лу, его бровь непроизвольно дёрнулась. Он понял — всё кончено. Она всё вспомнила.

Лу Хэн тут же отбросил свой прежний план, решив придерживаться принципа «меньше скажешь — меньше ошибёшься, а промолчишь — и вовсе не ошибёшься». Он сменил тактику и, ни словом не обмолвившись о прошлом, мягко проговорил:

— Цин-цин, лекарь сказал, что ты повредила голову. Если плохо лечиться, могут остаться последствия. Ложись и спокойно отдыхай.

Взгляд чёрных глаз Ван Яньцин был ясен, и в них отчётливо отражался его силуэт. Лу Хэну стало не по себе под этим взглядом. Даже когда его со всех сторон атаковали при дворе, он не испытывал подобного чувства потери контроля.

Ван Яньцин ничего не ела со вчерашнего дня. Её лицо было бледным до безразличия. Она медленно произнесла:

— Какими же добродетелями я обладаю, чтобы удостоиться чести лечиться в поместье господина Лу?

Она, конечно, узнала его двор. Под предлогом того, что после свадьбы они будут жить вместе, он устроил покои для новобрачных в своих владениях и перевёз сюда её вещи.

Лу Хэн с замиранием сердца слушал её тон. Притворно улыбнувшись, он сказал:

— Муж и жена — одно целое, как можно делить на твоё и моё? Что ты такое говоришь?

Муж и жена? Услышав эти слова, Ван Яньцин почувствовала лишь горькую иронию. Она едва заметно усмехнулась:

— Господин Лу желал жениться на своей воспитаннице, которую знал с малых лет, послушной и покорной. Боюсь, простая девушка вроде меня недостойна такой чести.

Лу Хэн сдался. Он понял, что если продолжит упорствовать, то снова вернётся к одиночеству. Будучи человеком гибким, он тут же склонил голову и извинился:

— Прости. Я не хотел тебя обманывать. Я собирался постепенно рассказать тебе правду.

На губах Ван Яньцин появилась язвительная усмешка.

— Когда же?

Лу Хэн сглотнул, голос его звучал немного сухо:

— После свадьбы.

На её лице отразилось выражение «я так и знала». Лу Хэн незаметно сжал кулаки, чувствуя, как в груди разливается горечь.

Он говорил правду, но она ему больше не верила. Он действительно собирался после свадьбы постепенно, шаг за шагом, открыть ей истину. Но уж точно не таким грубым и резким способом, как сегодня.

Ван Яньцин оглянулась. Куда ни глянь, всё было залито алым цветом. На душе стало ещё тяжелее. Она опустила глаза. Хотела было усмехнуться над собой, но поняла, что не может выдавить из себя даже фальшивую улыбку.

— Господин Лу, если вы хотели отомстить эр-гэ, то достаточно было довести до конца то, что началось в кабинете в тот день. Зачем было тратить столько сил и унижаться, разыгрывая со мной этот спектакль?

Услышав это, Лу Хэн понял, что дела плохи. Вероятно, она совершенно неверно истолковала его поступки. Ему было не до того, чтобы злиться на то, что она назвала Фу Тинчжоу «эр-гэ». Он крепко схватил её за руку и твёрдо сказал:

— Цин-цин, всё не так, как ты думаешь. Посмотри на меня и выслушай.

Ван Яньцин показалось, что место, которого он коснулся, обожгло огнём. Она изо всех сил попыталась вырваться. Лу Хэн понимал, что сейчас не время для церемоний. Если он отпустит её, этот узел уже никогда не развязать. Он сел на край кровати и обнял её сзади, силой сдерживая её вырывающиеся руки.

— Цин-цин, признаю, поначалу я и впрямь хотел тебя использовать, но со временем мои чувства стали искренними. Всё, что я говорил, — правда, и желание жениться на тебе — тоже.

Как бы она ни старалась, ей не удавалось вырваться из его объятий. Стиснув зубы, Ван Яньцин произнесла с ненавистью:

— Отпусти!

Лу Хэн не отпустил, а лишь крепче обнял её.

— В тот день я устроил засаду на Фу Тинчжоу. То, что ты упала со скалы, — чистая случайность. Прости, что из-за меня ты потеряла память, но клянусь, в моих чувствах к тебе нет ни капли лжи. За эти два года, неужели ты не могла отличить правду от вымысла?

Борьба быстро истощила остатки сил Ван Яньцин. Её тело обмякло, но из глаз хлынули крупные слёзы, и она беззвучно, горько заплакала.

Лу Хэн не видел её лица, но почувствовал, как на его руку упала слеза. Его словно обожгло. Сжав кулаки до побелевших костяшек, он лишь крепче прижал её к себе, прижался щекой к её виску и прошептал:

— Прости…

Лу Хэн знал, что сам навлёк на себя эту беду. Он обманывал её два года, и теперь, даже когда он говорил правду, она не желала ему верить.

Слёзы неудержимо текли из её глаз. Она плакала долго, а Лу Хэн всё так же обнимал её, тихо шепча на ухо извинения. Выплакавшись, Ван Яньцин постепенно успокоилась и снова решительно оттолкнула его руки. Почувствовав, что она больше не дрожит, Лу Хэн, как бы ему ни хотелось обратного, подчинился и разжал объятия.

Он снова сел на круглый стул у кровати, лицом к ней. Увидев её покрасневшие глаза, Лу Хэн почувствовал укол в сердце, но не смел даже вытереть её слёзы. Он осторожно спросил: