В двенадцатом месяце Столицу окутал мелкий снег. Утром он сыпался беспорядочной нефритовой крошкой, но к полудню ветер стих, и снег превратился в тяжёлые гусиные перья, медленно опускавшиеся с небес.

Фу Тинчжоу вернулся как раз в самый снегопад. Управляющий, получив известие, поспешно выбежал из поместья хоу Чжэньюань. Выйдя, он увидел полный двор лошадей — все как на подбор рослые и откормленные. Животные нетерпеливо трясли гривами, стряхивая снег. Густой снегопад мешал обзору, и разглядеть за ним человеческие фигуры было почти невозможно.

Но управляющий всё равно с первого взгляда узнал Фу Тинчжоу. Тот стоял возле вороного скакуна и, отдав конюху распоряжения касательно кормёжки, передал поводья слуге.

Увидев его, управляющий, невзирая на снегопад, сбежал по ступеням.

— Господин хоу, вы вернулись! Почему же вы не прислали весточку о своём прибытии в Столицу? Мы бы встретили вас у городских ворот.

Фу Тинчжоу, закутанный в тяжёлую накидку, широким шагом взошёл под своды галереи. Эта чёрная накидка из звериного меха, лоснящаяся и гладкая, с густым и плотным ворсом, при каждом его движении с шуршанием осыпала снег, почти сливаясь с метелью снаружи.

Фу Тинчжоу шёл по витиеватым и сложным переходам поместья хоу Чжэньюань и думал, что Столица и пограничье — воистину два разных мира. Разве в округе Датун нашлось бы место таким бесполезным и расточительным строениям? Неудивительно, что дед, вернувшись с передовой, так и не смог привыкнуть к столичной жизни и постоянно тосковал по военным годам.

Он провёл на передовой всего год, а его мироощущение уже кардинально изменилось. Среди знати было общепризнано, что Фу Юэ воспитывал Фу Тинчжоу в чрезвычайной строгости. Фу Тинчжоу и сам считал, что усердно занимался боевыми искусствами и никогда не давал себе поблажек. Но, лишь пройдя через горнило настоящих битв, он понял, что прежде был всего лишь показушником.

Для Фу Тинчжоу, проведшего год на границе, такой сильный снегопад был уже пустяком. Он ровным голосом произнёс:

— В пути нельзя допускать утечки сведений, это я запретил им посылать весть.

Управляющему приходилось бежать трусцой, чтобы не отставать от Фу Тинчжоу. Спрятав руки в рукава, он робко соглашался, не смея и в малейшей степени усомниться в его словах. Управляющий втайне ужасался. Господин хоу и прежде отличался холодным и суровым нравом, но тогда управляющий хотя бы осмеливался перекинуться с ним парой слов. Теперь же, когда Фу Тинчжоу стоял перед ним, он не смел и рта раскрыть, чтобы что-то посоветовать.

Если раньше господина хоу можно было сравнить с искусно отполированным церемониальным мечом, инкрустированным самоцветами и золотой фольгой, — хоть и с острым лезвием, но всё же больше походящим на драгоценное украшение, — то теперь этот меч был заточен и закалён в крови, став настоящим орудием убийства.

Да и манера поведения господина хоу сильно отличалась от прежней. Его свита почти полностью сменилась. Эти люди казались молчаливыми, но в каждом взгляде читалась острота, а в выражении лиц — свирепость. Сразу видно — головорезы, прошедшие через битвы.

Управляющий невольно вздохнул про себя: нравы в округе Датун и впрямь суровы, а в жилах местных течёт кровь воинов. Здешний гарнизон больше походил на банду, чем на войско. Окрестные жители не боялись набегов монголов, но, заслышав о приближении датунской армии, спешно хватали пожитки и обращались в бегство. Даже Ван Яньцин, с виду хрупкая и слабая девушка, осваивала боевые искусства с поразительной лёгкостью.

Тут управляющий осекся. Как он вообще о ней вспомнил? В последнее время в Столице произошло столько всего, нельзя позволить господину хоу вспоминать о ней.

Из-за уникального географического положения и суровых условий жизни в округе Датун каждый тамошний житель был одержим битвами, и генерал, присланный из Столицы, не имея настоящих способностей, просто не смог бы подчинить себе солдат. Именно поэтому каждый полководец, с честью отслуживший в Датуне, впоследствии мог рассчитывать на блестящую карьеру. Так было с Фу Юэ, и так стало с Фу Тинчжоу — всего год в Датуне полностью его преобразил.

Фу Тинчжоу и сам остро ощущал разницу. Раньше он думал, что он — хоу высшего ранга, а Лу Хэн — командующий Цзиньивэй, что они оба вышли из знатных военных семей, росли в схожих условиях, и, за исключением чуть большей удачливости Лу Хэна, между ними нет большой разницы. Лишь теперь, закалившись в ледяных реках и среди стальных коней, Фу Тинчжоу понял, насколько велика пропасть между тем, у кого есть реальная власть и люди, и тем, у кого их нет.

Лу Хэн поступил в Цзиньивэй в двенадцать лет и тогда же начал собирать вокруг себя преданных людей, в то время как Фу Тинчжоу лишь в двадцать два года впервые по-настоящему столкнулся с рядовыми солдатами. Чем глубже он погружался в военное дело, тем острее ощущал пропасть между собой и Лу Хэном. Приходилось признать: Лу Хэн превосходил его далеко не только в удаче.

Но идти напролом, невзирая на трудности, — вот истинный путь воина. Фу Тинчжоу вернулся именно для того, чтобы вновь скрестить клинки с Лу Хэном.

Фу Тинчжоу получил приказ о переводе в Столицу в одиннадцатом месяце, но Датун был важным пограничным городом, и передача военных полномочий не терпела спешки. Лишь уладив все дела, Фу Тинчжоу со своими доверенными людьми вернулся в Столицу. К тому времени, как он снова ступил на земли управы Шуньтянь, наступил уже последний, самый холодный месяц зимы.

Вернувшись домой, Фу Тинчжоу первым делом отправился засвидетельствовать почтение старшим. Женщины из семьи, получив известие, собрались в покоях Тайфужэнь. Чэнь-ши нервно сжимала руки. Внезапно снаружи послышались звуки приветствий. Охваченная смешанными чувствами радости и волнения, она не сдержалась и вскочила на ноги:

— Господин хоу!

Вслед за её возгласом полог у входа откинулся, и в комнату ворвался порыв ледяного ветра со снегом. В дверях появилась высокая фигура, от которой веяло смертельным холодом. Все женщины поднялись, сжимая в руках платочки и приветствуя его. Даже у Тайфужэнь на глазах выступили слёзы, и она дрожащим голосом проговорила:

— Хорошо, хорошо... Главное, что ты вернулся.

Чэнь-ши, глядя на так сильно изменившегося сына, не смогла сдержать слёз. Все принялись её утешать, кто-то плакал вместе с ней. Прошло немало времени, прежде чем женщины успокоились.

Фу Тинчжоу дождался, пока Чэнь-ши совладает с чувствами и снова сядет, и лишь затем поочерёдно поклонился старшим:

— Недостойный сын приветствует бабушку и матушку.

Фу Тинчжоу вернулся без предупреждения, и Фу Чана как раз не было в поместье, так что сейчас в комнате были только Тайфужэнь, Чэнь-ши и несколько законных и побочных дочерей семьи Фу. Фу Тинчжоу был для Тайфужэнь и Чэнь-ши светом в окошке, и разве могли они позволить ему кланяться? Они тут же усадили его.

Служанки подали чай. Чэнь-ши внимательно разглядывала сына. За год на границе Фу Тинчжоу немного почернел и, казалось, похудел. Черты его лица заострились, стали глубже, но от этого он выглядел ещё мужественнее. Чэнь-ши смотрела на него со смешанным чувством радости и горечи и вздохнула:

— Ты настрадался за этот год. Слава богу, не ранен. Отдохни как следует в Столице несколько дней. Вот сыграешь свадьбу, и рядом будет женщина, которая о тебе позаботится. Постепенно придёшь в себя.

Фу Тинчжоу как раз собирался отпить чаю, но, услышав это, нахмурился и тут же поставил чашку на стол:

— Какую ещё свадьбу?

Чэнь-ши и Тайфужэнь переглянулись, в их взглядах промелькнуло редкое чувство вины.

— Твоя свадьба с третьей госпожой Хун. Сам Император даровал вам этот брак — какая честь! Раз уж тебя перевели обратно в Столицу, нужно поскорее всё устроить.