Услышав от незнакомого монаха слова, попавшие в самое сердце, Пэн Цзэ в смятении вышел из храма, нахмурив брови. Погружённый в свои мысли, он не заметил, что паломников в храме стало гораздо меньше, а монахи, подметавшие двор, куда-то исчезли.

Когда Пэн Цзэ скрылся из виду, один из молившихся обернулся, быстро подошёл к боковой келье и трижды легонько постучал в окно. Это был условный знак: три стука означали, что Пэн Цзэ покинул поле зрения.

В запертой келье находились переодетые в простолюдинов Цзиньивэй, а среди них — сам Лу Хэн. Бросив взгляд на лежавшего у его ног оглушённого монаха, он приказал:

— Пэн Цзэ ушёл. Вы четверо остаётесь здесь замести следы — да так, чтобы монахи ничего не заподозрили. Остальные — за Пэн Цзэ. Куда бы он ни направился, не упускайте его из виду.

Цзиньивэй согласно кивнули и разошлись, каждый по своим делам. Лу Хэн толкнул дверь и вышел на залитый солнцем двор. Он неспешно направился к главному залу и даже взял с собой Ван Яньцин, чтобы зажечь благовонную палочку. Наблюдая за его действиями, Ван Яньцин с лёгким укором произнесла:

— Брат, может, хватит уже?

Оглушить настоятеля и послушников, переодеться монахами, чтобы обмануть человека, а теперь ещё и возжигать благовония перед Буддой. Если бы у Будды на небесах был дух, он бы точно умер от гнева.

Лу Хэн вставил палочку в курильницу и спокойно ответил:

— Если он и впрямь всё слышит и видит, то это даже к лучшему. Хуже, когда он закрывает глаза и уши, не желая ни во что вникать.

Пэн Цзэ сегодня пришёл в этот храм совершенно случайно, никакой засады заранее не готовили. Однако Лу Хэн уже давно приставил к нему людей. Увидев, что Пэн Цзэ вошёл в храм, Цзиньивэй немедленно доложили Лу Хэну. Тот понял, что это прекрасная возможность, и отдал приказ действовать.

Когда Пэн Цзэ молился Будде в главном зале, монаха позади него бесшумно обезвредили. Изобразить монаха было сложно из-за бритой головы, поэтому Цзиньивэй могли лишь притвориться паломниками и бесцельно бродить по округе, преграждая путь тем, кто хотел войти и возжечь благовония.

Как только Цзиньивэй подготовили сцену, прибыли Лу Хэн и Ван Яньцин. Лу Хэн привёл с собой специалиста по перевоплощению в монахов — агента, который любил брить голову налысо. Несмотря на службу в Цзиньивэй, он обладал благодушной внешностью, за что его в шутку и прозвали «монахом». В конце концов он и вправду сбрил волосы, выжег на коже головы шесть шрамов от благовоний и во время заданий часто выдавал себя за человека не от мира сего, что порой приносило неожиданные плоды.

Он быстро переоделся в одежду настоятеля и занял позицию на тропе, по которой непременно должен был пройти Пэн Цзэ, ожидая, когда рыба попадётся на крючок.

Когда достаточно хорошо знаешь человека, предсказать его действия нетрудно. Хотя поддельный монах не произнёс ни слова, Лу Хэн был уверен, что Пэн Цзэ сам заговорит с ним.

И Пэн Цзэ действительно попался в ловушку. Хоть он и был суеверен, но дослужиться до помощника министра чинов, не обладая бдительностью и проницательностью, было бы невозможно. Если бы гадатель или просветлённый монах сам подошёл к нему, Пэн Цзэ не поверил бы ни единому слову, как бы тот ни распинался. Но если он сам выбрал собеседника, то завоевать его доверие было куда проще.

Пока поддельный монах излагал Пэн Цзэ заранее заготовленную речь, Ван Яньцин и Лу Хэн стояли в келье и внимательно наблюдали за его реакцией. Увидев выражение лица Пэн Цзэ, Лу Хэн уже был уверен, что у того нечиста совесть, но всё же решил уточнить:

— Цин-цин, что ты заметила в поведении Пэн Цзэ?

Ван Яньцин стояла перед статуей Будды. Слабый огонёк мерцал на кончике благовония, и поднимавшийся белый дым окутывал лик божества, делая всё вокруг нечётким, словно подёрнутым дымкой.

— Слишком далеко, я не разглядела черты его лица, — ответила она, — но видела, как он широко раскрыл глаза. А когда выходил, то всё время хмурился, и руки при ходьбе почти не двигались. Он услышал от незнакомца, что оклеветал кого-то, но ничуть не рассердился, а, наоборот, встревожился.

Лу Хэн стоял перед статуей Будды, заложив руки за спину. Клубы благовоний окутывали его, придавая ему отрешённый вид, и ничто не выдавало в нём жестокого и безжалостного командующего Цзиньивэй.

— Что-нибудь ещё? — спросил он.

Ван Яньцин тихо вздохнула.

— Обычный человек, услышав от незнакомца беспочвенные догадки, удивился бы или разгневался, но не испугался. Его же реакция давала понять, что он давно знал об этом деле. К тому же слова поддельного монаха были очень туманны, их можно было применить к любой ситуации. О чём он больше всего беспокоился, то и усмотрел в этом предсказании. Он встревожился и даже неосознанно сковал свои движения при ходьбе. Это значит, что оклеветанный им человек представляет для него угрозу. Иначе он выказал бы презрение.

Слова поддельного монаха были продиктованы Ван Яньцин. Все эти заумные буддийские изречения вначале были лишь дымовой завесой: во-первых, чтобы создать образ просветлённого монаха, а во-вторых — чтобы усыпить бдительность Пэн Цзэ.

На самом деле Ван Яньцин хотела задать лишь один вопрос.

*Ты в этой жизни оклеветал его.*

Кого именно — «его» — не уточнялось, но, судя по реакции Пэн Цзэ, у него на уме уже был вполне определённый человек. А значит, сомнений не оставалось: тот, кто ни в чём не виноват, даже под угрозой не стал бы вести себя так подавленно.

— Значит, они действительно видели черновик Сюэ Каня, — без удивления заключил Лу Хэн. — Чжан Цзингуна можно больше не проверять. Доклад императору передал он, и раз Пэн Цзэ в курсе, то и Чжан Цзингун замешан.

— Так Сюэ Каня и великого секретаря Ся оклеветали?

— Необязательно, — ответил Лу Хэн. — Пока что мы доказали лишь то, что Пэн Цзэ разгласил содержание доклада Сюэ Каня, но это не значит, что сам доклад безупречен. Кто знает, сам ли Сюэ Кань это придумал или действовал по чьей-то указке.

— Ты подозреваешь великого секретаря Ся?

— Не я, а император, — поправил Лу Хэн. Вспомнив о Го Сюне, Чжай Луане и Цинь Фу, которые вцепились друг другу в глотки, он с досадой добавил: — Обойти их троих, чтобы встретиться с Сюэ Канем, будет непросто. Ладно, начнём с тех, кто на свободе.

Лу Хэн направился к выходу, и Ван Яньцин молча последовала за ним. Когда они переступили высокий порог храма, яркий солнечный свет ударил в глаза. Ван Яньцин прикрыла их рукой и спросила:

— Они дружили больше десяти лет. Неужели оно того стоило?

Лу Хэн лишь усмехнулся.

— Друзья? Что значат друзья? Если выгода достаточно велика, люди готовы отказаться от жён и детей, не то что от друзей.

— Почему двор выбирает таких людей в чиновники?

— Ошибаешься, — Лу Хэн остановился и с улыбкой посмотрел на неё. Солнце светило из-за его плеча, отчего глаза казались особенно глубокими и спокойными. — Это не таких людей выбирают, это чиновники становятся такими.

Или, вернее, только такие и выживают при дворе.

Увидев на лице Ван Яньцин выражение отчаяния, будто Великая Мин вот-вот падёт, Лу Хэн не сдержал улыбки. Он взял её за руку и сказал:

— Не волнуйся, в нашей стране царит мир и покой, ничего не случится. Внутренние распри среди чиновников лишь доказывают, что у нас обширные земли, богатые ресурсы, сильная армия и процветающее государство. Борьба возникает там, где есть за что бороться. А в крошечных странах, где нет ни земель, ни богатств, и где даже письменность заимствуют у нас, откуда взяться ритуалам, музыке, законам и управлению?

Ван Яньцин не нашлась что возразить. Лу Хэн крепче сжал её руку.

— Раз уж мы выбрались, давай прогуляемся по окрестностям. Интересно, исполняются ли здесь молитвы о браке.

«Даже если и исполняются, — подумала Ван Яньцин, — после того, как ты оглушил здешних монахов, Будда тебя точно не благословит».

Лу Хэн повёл её гулять по храму. Когда они проходили мимо одной из дверей, из кустов с трудом поднялся молодой монах. Он тут же схватился за затылок, поморщившись от боли, и растерянно посмотрел на свои руки, словно не понимая, как здесь очутился.

Ван Яньцин напряглась, её тело окаменело. Но Лу Хэн спокойно сжимал её ладонь своей длиннопалой рукой — уверенно и надёжно. Он с улыбкой обратился к послушнику:

— Юный наставник заснул?

Заснул? Монах растерянно кивнул.

— Кажется, да.

— В следующий раз будьте осторожнее, — с той же улыбкой посоветовал Лу Хэн.

Монах сложил ладони в молитвенном жесте и с благодарностью произнёс:

— Спасибо за напоминание, благодетель. Амитабха. Вы такой добрый человек.

Ван Яньцин молча наблюдала, как «добрый человек» Лу Хэн без тени смущения принял благодарность, после чего они с гордым видом покинули храм.