— Ответственный за допрос секретарь-делопроизводитель случайно подслушал спор этого чиновника с навещавшим его в тюрьме человеком. В разговоре упоминались оба великих секретаря, Чжан и Ся. Император придаёт этому делу огромное значение и уже поручил расследование Го Сюню, великому секретарю Чжаю и Управлению ритуалов.

Ван Яньцин всё поняла:

— А на самом деле, тайное расследование поручено тебе?

Лу Хэн кивнул. Император отправил специальную группу расследовать дело Сюэ Каня, а затем отправил Лу Хэна расследовать деятельность этой группы. Две линии, одна явная, другая тайная, могли как дополнять, так и контролировать друг друга.

Ван Яньцин тихо вздохнула и искренне сказала:

— Да уж, звучит и впрямь хлопотно.

— А самое хлопотное то, что я не могу позволить им узнать о расследовании Цзиньивэй, иначе всю рыбу распугаю, — Лу Хэн откинулся на спинку стула. — Это значит, я не могу вламываться к ним в дома с арестами, не могу устраивать громких допросов. Всё придётся делать самому. А противники — два великих секретаря и помощник министра чинов. Без давления Цзиньивэй они ни за что не скажут правду.

Для обычного человека это была бы непосильная задача, но для Лу Хэна — наверняка пустяк. Ван Яньцин спросила:

— Брат, что ты собираешься делать?

Лу Хэн мельком взглянул на неё и с усмешкой спросил:

— Ты совсем не беспокоишься, что я не справлюсь?

— Нисколько, — уверенно ответила Ван Яньцин. — Другие, возможно, испугались бы власть имущих и действовали бы робко, но ты, брат, обязательно найдёшь способ.

Эти слова были бальзамом на душу Лу Хэна, сполна удовлетворив его тщеславие. Он даже осознал, что наговорил так много лишь для того, чтобы услышать от неё эту фразу.

Раньше он считал глупым, когда мужчины соперничают и лезут из кожи вон, чтобы произвести впечатление на женщину. Теперь же он понял, что и павлин, распускающий хвост, и два дерущихся тигра — всё это проявление заложенного в самой природе инстинкта продолжения рода. Животные привлекают партнёров территорией и пищей; люди, мнящие себя венцом творения, используют куда более сложные методы мужской конкуренции — в ход идут богатство, власть, ум и внешность.

Получив желанную похвалу от Цин-цин, Лу Хэн перестал напускать туману:

— Любое, даже самое сложное дело, если его разобрать, сводится к поступкам обычных людей. Это дело можно условно разделить на две части. Первая — выяснить, знали ли Чжан Цзингун и Пэн Цзэ о докладе Сюэ Каня. Вторая — узнать, подстрекал ли Ся Вэньцзинь Сюэ Каня к поддержке наследника. Начнём с простого — с Первого великого секретаря Чжана и помощника министра Пэна.

Обе части были связаны с Сюэ Канем. Ван Яньцин спросила:

— Брат, ты пойдёшь к Сюэ Каню?

— Пока рано, — ответил Лу Хэн. — Сюэ Кань — важный свидетель, Го Сюнь наверняка будет допрашивать его снова и снова. Если мы сунемся туда слишком рано, нас могут узнать. Пойдём, когда они почти закончат с допросами.

— Тогда твоя цель…

— Бить нужно по самому слабому месту, — Лу Хэн слегка улыбнулся, и в его глазах мелькнул жестокий, но прекрасный огонёк. — Допустить, чтобы такой важный разговор подслушали, — это просто позор для двора. Начнём с него. С помощника министра чинов Пэн Цзэ.

Сюэ Кань попал в тюрьму. Поначалу это казалось обычным делом — каждый месяц множество цензоров-докладчиков, разгневав императора, отправлялись в темницу остыть. Но однажды император внезапно созвал хоу Удина Го Сюня, великого учёного Внутреннего кабинета Чжай Луаня и главу Управления ритуалов Цинь Фу для совместного надзора за этим делом. Только тогда придворные поняли, что буря разрослась.

Секретарям-делопроизводителям Сунь Инкую и Цао Бяню, которые изначально вели это дело, тоже не повезло. Они тайно донесли императору, но тот их стараний не оценил и в ответ бросил их обоих в тюрьму.

Го Сюнь, приняв дело, взял всё в свои руки и вёл себя так, будто он главный в этой троице. К несчастью для него, двое других тоже были не лыком шиты. Чжай Луань прикидывался глухим и немым, Цинь Фу на словах соглашался, а на деле всё делал по-своему. К тому же в дело постоянно вмешивался Чжан Цзингун, так что в тюрьме каждый день творился сущий балаган.

При дворе воцарилась паника, каждый боялся, что Сюэ Кань назовёт его имя и втянет в это дело. Пэн Цзэ в эти дни, как обычно, посещал утренние приёмы и возвращался со службы, но в душе его сжигала тревога.

Первый великий секретарь обещал его защитить, но ведь утечка произошла по вине самого Пэн Цзэ. Что, если Чжан, увидев, что дело плохо, решит пожертвовать пешкой, чтобы спасти короля? Что тогда будет с ним?

Пэн Цзэ был так встревожен, что не мог сосредоточиться на работе. Он тайно, стараясь не привлекать внимания, отправился в буддийский храм, чтобы возжечь благовония.

Пэн Цзэ пожертвовал немало денег на масло для лампад и долго стоял на коленях в величественном и холодном зале. Глядя на медленно поднимающийся дым благовоний и полусонного Будду, он наконец почувствовал, что его душа обретает покой.

Выходя наружу, Пэн Цзэ увидел во дворе под солнцем высокого монаха. У того было доброе лицо, он держался умиротворённо, а во всём его облике сквозила сострадательная природа Будды. Пэн Цзэ, повинуясь какому-то чувству, сам подошёл к монаху, поклонился и спросил:

— Уважаемый монах, осмелюсь спросить, не вы ли настоятель этого монастыря?

Высокий монах посмотрел на него всепонимающим взглядом и спросил:

— Приветствую вас, благодетель. Это я. Ваша душа опутана печалью. Излишнее упорство не приведёт к добру. Надеюсь, вы сможете поскорее это осознать.

Пэн Цзэ замер от удивления. Откуда этот монах знает, что у него на душе? Он пришёл в этот храм совершенно случайно, даже его семья не знала, что он здесь. И к монаху он подошёл сам. Не могло быть и речи о том, что эта встреча была подстроена. Пэн Цзэ, не сомневаясь в личности монаха, спросил:

— Настоятель, как вы узнали о моих терзаниях?

Монах покачал головой и загадочно произнёс:

— Что свершено — того не отменить, а что не свершено — тому не бывать. Все ваши деяния, благодетель, уже написаны у вас на лице.

Пэн Цзэ был потрясён до глубины души и поспешно спросил:

— Что вы имеете в виду, настоятель?

Но высокий монах лишь покачал головой и больше ничего не сказал:

— Причины в этой жизни — плоды в следующей. Всё предрешено. Если в этой жизни вы его оклеветали, в следующей он родится вашим сыном и будет мучить вас до конца ваших дней.

Сказав это, монах, не дожидаясь вопросов, развернулся и ушёл. Он шёл, повторяя имя Будды, и солнечный свет, падавший на него, казался священным сиянием, словно монах вот-вот вознесётся на небеса.

Пэн Цзэ остался стоять один, надолго застыв в оцепенении.

В тускло освещённой келье Ван Яньцин смотрела на лежащего у её ног человека — оглушённого и раздетого — и невольно прошептала:

— Брат, это же святое место. Вы уверены, что так можно поступать?

Не успела она договорить, как заднее окно бесшумно отворилось, и внутрь запрыгнул человек в монашеском одеянии. Он грубо потопал ногами, с силой провёл рукой по блестящей лысине и с ухмылкой спросил:

— Господин, ну как я сыграл?

Слово от автора:

Пэн Цзэ: Сегодня встретил великого монаха. Никогда его не видел, а он знает обо мне всё. Как глубока мудрость Будды! Восхищён, восхищён.

Лу Хэн: Нет. Тот, кто тебя знает, — не великий монах, а Цзиньивэй.