Вскоре они подошли к камере, где содержался Сюэ Кань. Пэн Цзэ, пряча руки в рукавах, сказал:

— Погода нынче холодная, а в тюрьме сыро. Вы оба трудитесь не покладая рук. Я здесь присмотрю, а вы идите выпейте горячего чаю, согрейтесь.

Эти слова означали, что он хочет избавиться от Сунь Инкуя и Цао Бяня. Сунь Инкуй колебался, но Цао Бянь тут же согласился и потащил его за собой.

Сунь Инкуй едва не споткнулся. Отойдя за угол, он понизил голос и спросил:

— Это дело под личным контролем императора! Если мы самовольно покинем пост и что-то случится, нас же лишат чинов!

Цао Бянь шикнул на него, призывая к тишине. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что их никто не видит, он затащил Сунь Инкуя за стену:

— Ты что, до сих пор не понял? Господин Пэн пришел к государственному преступнику в простой одежде, да еще и под покровом ночи. Он не старого друга пришел навестить, а выполняет чье-то поручение.

Сунь Инкуй моргнул и вдруг осознал:

— Ты хочешь сказать… Первый великий секретарь?

— Ну да, — Цао Бянь, видя, как туго доходит до его товарища, весь вспотел от нетерпения. — К тому же, господин Пэн и Сюэ Кань сдали экзамены в один год.

— Ну и что с того… — недоуменно пробормотал Сунь Инкуй. Выпускники одного года всегда относились друг к другу с особой теплотой. Позже, поступив на службу в Ханьлинь, многие из них становились близкими друзьями. Пэн Цзэ и сам сказал, что они с Сюэ Канем хорошие друзья, так что в этом не было ничего странного…

Внезапно глаза Сунь Инкуя расширились от изумления:

— В один год… Но ведь в тот год и великий секретарь Ся сдал экзамены?

Цао Бянь тут же приложил палец к губам, призывая его говорить тише. Сунь Инкуй от ужаса потерял дар речи. Разрозненные обрывки информации стремительно складывались в его голове в единую картину.

Сюэ Кань подал прошение о назначении наследника, и император неожиданно разгневался. Помощник министра чинов явился к Сюэ Каню посреди ночи. Сюэ Кань и великий ученый Внутреннего кабинета Ся Вэньцзинь — выпускники одного года, и, по слухам, их связывали неплохие отношения. А Ся Вэньцзинь не раз перечил Первому великому секретарю Чжану, который, как говорили, давно его недолюбливал…

В голове у Сунь Инкуя помутилось, по спине потек холодный пот. Он невольно оказался втянут в борьбу внутри Внутреннего кабинета. Он знал, что при дворе кипят нешуточные страсти, но он был всего лишь мелким секретарем-делопроизводителем и никогда не думал, что однажды эта борьба коснется его самого. Ладони его вспотели, а голос пересох.

— Что же нам теперь делать? Притвориться, что мы ничего не знаем?

Пэн Цзэ велел им уйти. Сунь Инкуй подумал, что, может, стоит последовать его совету, и тогда все, что произойдет дальше, их не коснется. Но Цао Бянь прервал его размышления резким «глупец!» и торопливо добавил:

— Нам поручено расследовать это дело по высочайшему указу. Если мы уйдем, это будет считаться неисполнением долга. И тогда Первый великий секретарь свалит всю вину на нас.

Сунь Инкуй тоже запаниковал:

— Ослушаться господина Пэна — смерть, не ослушаться — тоже смерть. Что же нам делать?

Цао Бянь, стиснув зубы, оглянулся назад. Увидев, что Пэн Цзэ ничего не подозревает, он сказал:

— Останемся и будем подслушивать.

Пэн Цзэ и не подозревал, что два мелких чиновника, которых он не принял в расчет, посмели обвести его вокруг пальца. Убедившись, что в камере нет посторонних, он вошел внутрь и тяжело вздохнул:

— Брат Сюэ, нелегко тебе пришлось в эти дни.

Однако Сюэ Кань остался холоден. Он ледяным взглядом смотрел на гостя:

— Пэн Цзэ, мы с тобой сдали экзамены в один год, знакомы десять лет, и я всегда считал тебя близким другом. Не ожидал, что ты способен на такое.

В столице уже наступил десятый месяц, и ночи стали холодными. В тюрьме же царил пронизывающий до костей холод. Пэн Цзэ, пряча руки в рукавах, усмехнулся:

— Нет худа без добра. Сейчас ты страдаешь в застенках, но в долгосрочной перспективе кто знает, не станет ли это для тебя трамплином?

Сюэ Кань презрительно хмыкнул. Его не смущал ни жалкий вид, ни окровавленная одежда. Он все так же свысока смотрел на Пэн Цзэ:

— Что ты хочешь этим сказать?

Пэн Цзэ подошел ближе, положил рядом с Сюэ Канем принесенную его семьей утепленную одежду и, легонько похлопав по ней, сказал:

— Мы с тобой друзья, и мне больно видеть, как человек твоего ума прозябает на ничтожной должности. Поэтому я даю тебе шанс. Если воспользуешься им, путь наверх будет открыт.

Сюэ Кань был человеком маленьким, не чета блестящему помощнику министра чинов, но и он был не лишен проницательности. Его глаза чуть дрогнули, когда он уловил намек.

Пэн Цзэ, видя, что Сюэ Кань все понял, продолжил:

— Ты всего лишь обычный чиновник, с чего бы тебе вмешиваться в дела о престолонаследии? Я слышал, великий секретарь Ся очень ценит твой литературный талант и не раз приглашал тебя к себе на пир. Возможно, именно там, за вином, он и обмолвился об этом, а ты случайно запомнил и изложил на бумаге.

Сюэ Кань понял, он прекрасно понял, чего добивается его «добрый друг». Пэн Цзэ, видя молчание Сюэ Каня, решил, что тот согласен, и уже собирался изложить детали, как вдруг Сюэ Кань резко изменился в лице. Он вскочил и холодно произнес:

— Я человек незначительный, и мне посчастливилось заслужить расположение великого секретаря Ся. Но дружба благородных мужей чиста, как вода. Мы с ним обсуждали лишь философию, но не государственные дела. Предположение, что я действовал по его указке, — сущий вздор. Благородный муж сам отвечает за свои поступки. Доклад действительно написал я один. Гнев государя — моя вина, и я не ропщу.

Пэн Цзэ не ожидал такой дерзости. Его лицо тоже переменилось:

— Сюэ Кань, подумай хорошенько. Такой шанс выпадает не каждому. Упустишь его сейчас — будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

Сюэ Кань смотрел на человека перед собой и не узнавал его. Друг, которого он знал больше десяти лет, оказался таким. Сердце его наполнилось ледяным разочарованием. На миг ему подумалось: если при дворе служат такие люди, какой смысл в этой службе?

Охваченный отчаянием, Сюэ Кань не сдержался и выпалил:

— Шанс? Если я по вашему наущению оговорю великого секретаря Ся, то никакого пути наверх меня не ждет! Вы просто используете меня как козла отпущения и выбросите! Перед тем как подать прошение, я показал тебе черновик. Ты под предлогом оставил его у себя на ночь, а на следующий день сказал, что доклад превосходен и господин Чжан, прочитав его, был в восторге. Ты говорил, что это дело государственной важности и я могу смело подавать его, а когда доклад будет на рассмотрении, Первый великий секретарь меня полностью поддержит. Однако я дождался лишь гнева императора и тюрьмы! А ты и Первый великий секретарь Чжан и слова в мою защиту не сказали. Если это и есть тот шанс, о котором говорил господин Чжан, то, прости, я не в силах им воспользоваться.

Разъяренный Сюэ Кань выложил все как на духу. Пэн Цзэ был прав: как мог ничтожный чиновник вроде него осмелиться рассуждать о престолонаследии? Он решился на это лишь потому, что его высокопоставленный друг из Министерства чинов, посмотрев доклад, настоятельно посоветовал подать его, пообещав поддержку Первого великого секретаря. Вот почему Сюэ Кань осмелился на этот шаг.

Он и представить себе не мог, что император, увидев его доклад, придет в ярость, а обещавшие поддержку Первый великий секретарь Чжан и Пэн Цзэ промолчат. Сюэ Кань подумал, что они просто испугались навлечь на себя беду, а инстинкт самосохранения — вещь естественная. Он не винил друга и даже под пытками ни разу не упомянул его имени.

И только сегодня, выслушав Пэн Цзэ, который прозрачно намекал ему оговорить Ся Вэньцзиня, Сюэ Кань словно прозрел. Оказывается, все это время его друг и Первый великий секретарь просто использовали его.

Сюэ Кань больше не мог смотреть на этого человека. Указав на дверь камеры, он ледяным тоном произнес:

— Господин помощник министра, благодарю вас за зимнюю одежду, но нам с вами не по пути. Прошу вас удалиться.

Пэн Цзэ, видя, что Сюэ Кань зазнался, тоже вышел из себя. Холодно бросив «неблагодарный», он, взмахнув рукавом, вышел прочь.

Выходя, Пэн Цзэ услышал в тюрьме какой-то шорох, но не придал ему значения, решив, что это крысы. Ни он, ни Сюэ Кань не обратили на это внимания.

Пэн Цзэ был помощником министра чинов, чиновником второго ранга, одним из тех, кто одним движением мог сотрясти основы двора. Разумеется, он привел с собой людей, чтобы перекрыть все важные проходы. Но Сунь и Цао были официальными следователями по этому делу и знали тюрьму гораздо лучше него. Сунь Инкуй и Цао Бянь остались подслушивать лишь на всякий случай, но кто бы мог подумать, что им доведется узнать такую страшную тайну.

Напуганные до смерти, Сунь Инкуй и Цао Бянь той же ночью написали доклад. Они не осмелились действовать через обычные каналы, зная, что Внутренний кабинет держит в руках всю власть и все доклады со всех концов страны, прежде чем попасть на стол к императору, проходят через руки Первого великого секретаря. Попади их донесение к нему, и им бы снесли головы.

К счастью, император, понимая, что власть Внутреннего кабинета слишком велика, создал противовес. Чиновники по срочным делам могли подавать прошения через Ворота Цзошунь, и тогда евнухи доставляли их прямо к императору. Внутренний кабинет и евнухи сдерживали друг друга, позволяя императору прочно сидеть на троне.

Так доклад Сунь Инкуя и Цао Бяня попал к императору. Чем дольше он читал, тем мрачнее становилось его лицо. Чжан Цзо, прислуживавший рядом, чувствовал, как у него от страха колотится сердце.

Прочитав, император молча отложил доклад. Чжан Цзо осторожно подошел, чтобы сменить чай, и спросил:

— Ваше Величество, вы уже долго разбираете бумаги. Не желаете ли отдохнуть?

Император махнул рукой, по-прежнему не говоря ни слова. Чжан Цзо все понял. Поставив чашку, он на цыпочках удалился.

Император вспомнил события нескольких дней ранее. Первый великий секретарь Чжан принес ему черновик, сказав, что Ся Вэньцзинь подстрекает своих подчиненных к выдвижению наследника. Остального Первый великий секретарь Чжан не сказал, но император был человеком крайне мнительным и подозрительным. Он невольно задумался: он еще в самом расцвете сил, а Ся Вэньцзинь уже ратует за назначение наследника. Чего он добивается?

Чем больше император думал, тем сильнее гневался. Первый великий секретарь Чжан, опустив голову, словно не замечая его настроения, предложил императору выждать несколько дней и посмотреть, не появится ли соответствующий доклад.

Император согласился и сдержал свой гнев. Через несколько дней, как и ожидалось, ему на стол легло именно такое прошение. В тот момент император был в ярости и приказал немедленно схватить автора и допросить с пристрастием. Но за эти дни гнев поутих, и он начал сомневаться в произошедшем. И как раз сегодня Сунь и Цао доставили ему запись подслушанного разговора Сюэ Каня и Пэн Цзэ.

Если несколько дней назад император испытывал лишь поверхностный гнев, то теперь он был по-настоящему взбешен. Помолчав немного, он позвал Чжан Цзо и приказал:

— Позвать Лу Хэна во дворец.

Записки автора:

Император: Я по-настоящему разозлился. Вам конец.

«Я считаю, что инь дополняет ян, подобно тому как земля служит опорой небу. Муж — наставник для жены, а путь женщины — лишь в почтении и послушании. Поскольку первая моя супруга рано ушла из жизни, а для помощи в обрядах жертвоприношений и для управления наложницами требовался человек, я возвысил госпожу Чжан до звания императрицы. Милости и почести, оказанные ей, были велики и дарованы совсем недавно. Однако она часто забывала о покорности, неоднократно проявляя неуважение и дерзость, на что я отвечал лишь снисхождением. Вчера же она вновь вела себя оскорбительно и не выказала раскаяния. За кого она меня почитает? Как такая женщина может быть хозяйкой дворца? Ныне я низлагаю ее, отбираю императрицевы печать и грамоту и повелеваю удалиться в отведенные ей покои. По всей Поднебесной прекратить подношение ей поздравительных посланий. Исполнять согласно сему указу». — «Достоверные записи о правлении Минского императора Шицзуна»