В восьмом месяце император взошел на гору Чуньдэ в управе Чэнтянь, осмотрел мавзолей Сяньлин и повелел отреставрировать храмы на горе Удан. Император приказал расширить мавзолей Сяньлин, после чего завершил Южный тур и отправился обратно в столицу.

В девятом месяце император со свитой вернулся в столицу. Этот Южный тур продлился два месяца. Грандиозное и нашумевшее путешествие, в котором императора сопровождало более десяти тысяч человек, наконец исполнило одно из его заветных желаний. Вернувшись во дворец, император занялся организацией совместного захоронения Вдовствующей императрицы Чжаншэн Цзян и князя Сяня из удела Син. И, как только гробницы его родителей были наконец приведены в порядок, у него освободились руки, чтобы свести счеты.

Первой под удар, разумеется, попала вторая императрица из рода Чжан, навлекшая на себя гнев государя заступничеством за братьев Чжан. Император направил в Министерство ритуалов указ, в котором говорилось: «Я считаю, что инь дополняет ян, подобно тому как земля служит опорой небу. Муж — наставник для жены, а путь женщины — лишь в почтении и послушании. Поскольку первая моя супруга рано ушла из жизни, а для помощи в обрядах жертвоприношений и для управления наложницами требовался человек, я возвысил госпожу Чжан до звания императрицы. Милости и почести, оказанные ей, были велики и дарованы совсем недавно. Однако она часто забывала о покорности, неоднократно проявляя неуважение и дерзость, на что я отвечал лишь снисхождением. Вчера же она вновь вела себя оскорбительно и не выказала раскаяния. За кого она меня почитает? Как такая женщина может быть хозяйкой дворца? Ныне я низлагаю ее, отбираю императрицевы печать и грамоту и повелеваю удалиться в отведенные ей покои. По всей Поднебесной прекратить подношение ей поздравительных посланий. Исполнять согласно сему указу».

Император твердо решил низложить императрицу, и никто из придворных не осмелился перечить ему ради второй жены, не имевшей ни власти, ни влияния. Указ о низложении быстро прошел все инстанции, и шестнадцатого числа девятого месяца императрица Чжан была лишена сана и переселена в другой дворец.

Государство не может и дня прожить без правителя, а гарем — без императрицы. После низложения императрицы Чжан следовало возвести на престол новую. В это время беременность Янь, наложницы Ли, уже была секретом Полишинеля, и, по слухам, роды ожидались в десятом месяце. Все гадали, не сделает ли император Янь, наложницу Ли, новой императрицей, но неожиданно для всех он даровал этот титул Фан, наложнице Дэ, сделав ее своей третьей женой.

Госпожа Фан поступила во дворец в один год с Янь, наложницей Ли, и Цао, наложницей Дуань. За кроткий и добродетельный нрав она получила титул наложницы Дэ и стала главой девяти наложниц. Ван Яньцин, услышав эту новость, сперва удивилась, но, поразмыслив, сочла ее вполне ожидаемой.

Вся суть придворной жизни — в равновесии сил. Так было при дворе, так было и в гареме. Если бы Янь, наложница Ли, стала императрицей, а затем родила бы наследника, ее влияние стало бы нечем сдерживать. Поэтому император не выбрал ни наложницу, носившую его дитя, ни самую любимую, наложницу Дуань, а предпочел самую достойную и опытную — наложницу Дэ.

Вот она, императорская расчетливость.

Пожалуй, в гареме еще никогда не было так оживленно. Вскоре после пышной церемонии возведения госпожи Фан на престол у Янь, наложницы Ли, начались преждевременные роды, и в конце девятого месяца она явила миру сына. Император, правивший уже двенадцать лет, наконец обрел первого наследника. И государь, и его подданные вздохнули с облегчением, а во дворце и за его стенами царило ликование.

Вслед за этим из гарема пришла еще одна радостная весть: Цао, наложница Дуань, была на втором месяце беременности. У Ван, наложницы Чжао, также обнаружили «скользящий пульс», но срок был еще слишком мал, чтобы что-то утверждать наверняка.

Обрадованный император немедленно возвысил Янь, наложницу Ли, до ранга супруги Ли, а Цао, наложницу Дуань — до ранга супруги Дуань. Ван, наложнице Чжао, из-за нестабильности пульса ранг пока не повысили, но щедро одарили. Если она родит ребенка, ее, несомненно, ждет еще большая награда.

В потоке поздравлений никто и не вспомнил о новоиспеченной императрице Фан.

На утреннем совете было невооруженным глазом видно, что император в прекрасном расположении духа. Этим моментом воспользовался Лу Хэн, подав ему доклад. Некто, а точнее — нанкинские Цзиньивэй, обвинил братьев Чжан в колдовстве и наведении порчи. Император только этого и ждал. Он тотчас же приказал схватить братьев Чжан в Нанкине и доставить в Застенки.

Император был человеком злопамятным и мстил за каждую мелочь. Если он не пощадил собственную жену, то что уж говорить о Вдовствующей императрице Чжан? Лу Хэн тоже был давно готов: утром император отдал приказ, а уже после полудня Цзиньивэй спешно покинули город.

Вечером, когда Лу Хэн вернулся, Ван Яньцин спросила:

— Братец, то, что братьев Чжан обвиняют в колдовстве, — это правда?

— Какая разница, правда это или нет, — безразлично ответил Лу Хэн. — Сейчас император поверит любому доказательству, какое ему ни представь.

Ван Яньцин нахмурилась:

— Но я слышала, Вдовствующая императрица Чжан так умоляла за них, что слегла от горя. Министры тоже недовольны этим делом и не одобряют расправу над братьями Чжан. Доклад подал ты. Если в итоге не найдется веских улик, не падет ли подозрение и на тебя?

Лу Хэн усмехнулся и, притянув ее к себе в объятия, с нежностью ущипнул за щеку:

— Цин-цин за меня беспокоится?

Ван Яньцин, оказавшись в его руках, невольно качнула головой, и шпильки в ее волосах мелодично звякнули. Она оттолкнула его пальцы и сердито взглянула на него:

— Не распускай руки.

Но слов своих отрицать не стала.

На душе у Лу Хэна стало очень тепло. Он привык ходить по лезвию ножа, бывали в его жизни ситуации и поопаснее, но никто никогда не тревожился, не оступится ли он. Вот, значит, каково это, когда о тебе заботятся.

Щеки трогать она не позволяла, поэтому Лу Хэн стал перебирать изящные шпильки в ее волосах.

— Не найдут доказательств — пусть так. В Застенках места много. Продержат их там лет десять-двадцать, а за это время улики точно найдутся, — сказал он.

Ван Яньцин на миг замерла. Лу Хэн, опустив глаза, уловил ее смятение и с улыбкой спросил:

— Что, испугалась? Думаешь, твой братец поступает не как хороший человек?

Ван Яньцин сперва покачала головой, а потом кивнула:

— Действительно, не как хороший.

Лу Хэн рассмеялся. Чем больше он смотрел на Цин-цин, тем милее она ему казалась. Даже когда она называла его плохим человеком, она была очаровательна.

— Раз посмели плести интриги, должны были быть готовы к расплате. Государь уже было забыл о них, но они сами высунулись, да еще и осмелились подкупить людей во дворце. Это еще им повезло, что в гареме родился принц, и император в хорошем настроении. Иначе семья Чжан не просто в тюрьму бы загремела, — проговорил Лу Хэн.

Раз уж речь зашла об этом, Ван Яньцин спросила:

— А имя первому принцу уже выбрали?

— Выбрали, — Лу Хэн бросил на нее многозначительный взгляд. — Внутренний кабинет предложил несколько имен, и в итоге император колебался между «Цзи» и «Чжи». Он даже спросил у меня, какое выбрать. Я ответил, что у меня и жены-то нет, откуда мне знать, как детям имена давать. Пришлось государю решать самому. Он выбрал «Цзи».

Слова Лу Хэна были полны намеков, но Ван Яньцин сделала вид, что не поняла, и с серьезным видом произнесла:

— Чжу Цзайцзи. «Великая добродетель объемлет всё сущее», а «Цзи» — «основа государства». Хорошее имя. Другие наложницы во дворце тоже одна за другой беременеют. Это добрый знак.

Лу Хэн подумал, как же ему нелегко. Его собственная судьба еще не решена, а он вынужден беспокоиться о чужих женах и детях. Он вздохнул:

— Да, вот бы и мне перепало немного этой радости.

Он в каждом третьем предложении заговаривал о женитьбе. Ван Яньцин смутилась и, отведя взгляд, сказала:

— Раньше больше десяти лет ничего не было, почему вдруг в последние дни все наложницы разом забеременели?

Этим вопросом втихомолку задавались и при дворе. Но гарем строго охранялся, а император был крайне подозрителен. Если бы дети были не его, то ни они, ни их матери не дожили бы до утра. Раз император молчал, значит, сомнений в их происхождении не было.

Лу Хэн многозначительно приподнял бровь:

— Я думаю, это все Южный тур: восхождения на горы, прогулки по озерам… У императора было хорошее настроение, высокий дух, вот наложницам и было легче зачать. Но сам государь, похоже, считает, что дело в пилюлях Тао Чжунвэня.

Сказав это, он словно только что вспомнил, что Ван Яньцин все еще в его объятиях, и, склонив голову, спросил:

— Я тут случайно проговорился. Ты ведь не обиделась?

Ван Яньцин была застигнута врасплох. Хотелось возмутиться, но не получалось. Она лишь растерянно моргнула:

— Что?

— Не поняла, и хорошо, — Лу Хэн обнял ее за талию, легонько постукивая пальцами, и в глазах его плясали нескрываемые смешинки. — Тао Чжунвэнь неизвестно где вычитал какой-то странный рецепт. Представляешь, ему взбрело в голову, что пилюли из женской крови могут питать инь и укреплять ян, оздоравливать тело, и что после их приема женщина непременно забеременеет и родит сына. Император ему очень верит и велел продолжать поставлять эти пилюли. Он и меня одной одарил, но, боюсь, мне она не понадобится.

Ван Яньцин вдруг почувствовала, что его рука на ее талии стала невыносимо горячей, и даже то, как он поглаживал ткань ее платья, казалось полным скрытого смысла. Кончики ее ушей мгновенно вспыхнули. Поджав губы, она оттолкнула его руку:

— Отпусти, мне пора.

Ладонь Лу Хэна опустела. Он с сожалением потер кончики пальцев и неторопливо сказал ей вслед:

— Я имел в виду, что я еще не женат, поэтому мне неудобно принимать такие пилюли. Цин-цин, ты ведь не поняла меня превратно?

У него еще хватало наглости спрашивать! Ван Яньцин не верила, что он с самого начала это имел в виду. Наконец ее терпение лопнуло. Она бросила на него гневный взгляд, развернулась и быстрыми шагами удалилась.

С появлением сына у императора возникли и приятные хлопоты. Глава Ведомства церемониальных посланников Сюэ Кань подал прошение о назначении наследника престола. Вопрос о наследнике всегда был делом государственной важности, и теперь, когда у императора появился родной сын, напоминание подданных об этом было вполне естественным. Однако, к всеобщему изумлению, император, прочитав доклад, пришел в ярость, бросил Сюэ Каня в тюрьму и приказал найти того, кто за этим стоит.

Иначе как посмел бы какой-то мелкий чиновник самовольно рассуждать о назначении наследника?

Но Сюэ Кань, хоть и был простым книжником, оказался человеком несгибаемым. Какие бы пытки к нему ни применяли, он не выдавал никого и твердил одно: доклад написал он сам. Шло время, допросы не давали результатов, и дело зашло в тупик. Однажды ночью у ворот тюрьмы остановился паланкин. Тюремщики преградили путь, но слуга показал им поясную табличку и сказал: «Наш господин — помощник министра чинов Пэн. Он прибыл по просьбе семьи Сюэ Каня, чтобы передать старому другу теплую одежду».

Услышав о помощнике министра, тюремщики не посмели возражать и тут же расступились. Помощник министра чинов Пэн Цзэ, переодетый в простую одежду, незаметно вошел в мрачные застенки. Ведавшие этим делом секретари-делопроизводители Сунь Инкуй и Цао Бянь поспешили ему навстречу с поклоном: «Господин помощник министра».

Из Шести министерств Министерство чинов было самым влиятельным, а помощник министра — вторым человеком после самого министра. На эту должность всегда назначали лишь доверенных лиц Первого великого секретаря. Куда уж было тягаться с ним двум мелким чиновникам вроде Сунь Инкуя и Цао Бяня. Пэн Цзэ небрежно махнул рукой:

— Сегодня я пришел навестить старого друга в частном порядке. Не нужно церемоний, встаньте.

Сунь Инкуй и Цао Бянь поняли, что господин Пэн намекает им на необходимость хранить тайну и не разглашать о его ночном визите. Хотя во время следствия обвиняемым запрещалось видеться с посторонними, но правила — вещь мёртвая, а люди — живые. Служба при дворе учила, что мертвые законы куда менее важны, чем расположение высокопоставленного чиновника. Сунь Инкуй и Цао Бянь были людьми сведущими и, понимающе кивнув, молча повели гостя вперед.