Получив чин Заместителя главнокомандующего, Лу Хэн первым делом принял на себя всю полноту ответственности за охрану императорской особы.

Чэнь Инь практически отошёл от дел и, по всей видимости, по возвращении в столицу сам подаст прошение об отставке. Теперь фактическим главой Цзиньивэй стал Лу Хэн, и если во временном дворце снова что-то случится, вся ответственность ляжет на него. Это было нешуточное дело: бесчисленное множество глаз, как изнутри, так и снаружи, следили за каждым его шагом. Именно из-за подобной ошибки был смещён Чэнь Инь, и Лу Хэну нельзя было повторять его путь.

Сперва Лу Хэн проинспектировал шесть тысяч цзиньивэй и две тысячи человек из почётного караула. Он знакомился с личным составом, перераспределял посты, а вдобавок был вынужден отвлекаться на необходимые светские любезности — дел было невпроворот. Когда ему наконец удалось выкроить свободную минуту, небо уже пылало, словно феникс в огне, а закатное солнце плавилось, подобно золоту.

Другой отряд, отправленный Лу Хэном, тоже вернулся. Го Тао доложил, что, следуя указаниям Императора, они действительно обнаружили на горе Лин карстовую пещеру, в которой были заточены более сотни измождённых, кожа да кости, мужчин. По словам выживших, изначально в пещере находилось свыше двухсот человек, но за это время многие умерли от непосильного труда и болезней. На мёртвых никто не обращал внимания, их тела просто сваливали вглубь шахты. В живых осталась едва ли половина.

Продержи их там ещё немного, и эта половина тоже не выжила бы.

От шахтёров Цзиньивэй узнали, что это был золотой рудник. Они вывели всех выживших мужчин, оцепили шахту и взяли рудник под свой полный контроль. На этом «истина» и прояснилась: оказалось, секта Белого Лотоса под предлогом распространения своего учения обманом заманивала молодых и сильных мужчин в горы на добычу руды. Небожители обнаружили пропажу сокровища, и Небесная Дева Девяти Небес сошла в мир смертных, чтобы вернуть Драгоценный Меч, а заодно и просветила Императора во сне. Государь отправил людей в указанное Девой место и, разумеется, нашёл там пленённых подданных.

Лю Шаню и Лю Шоуфу повезло выжить. Однако Лю Шань был уже стар, и работа в шахте, где он не видел дневного света, подорвала его здоровье — теперь он даже ходить мог лишь с посторонней помощью. Цзиньивэй сопроводили невесток семьи Лю домой, где те, увидев отца и сына, разрыдались. Вся семья Лю плакала, обнявшись. В деревне Хэгу в других домах тоже царили и радость, и горе; плач и причитания разносились по всей округе.

Виновной в этой трагедии в итоге объявили секту Белого Лотоса. Получив известия, Лу Хэн отправился в Походный дворец, чтобы доложить Императору о завершении дела. Государь кивнул и, для вида побранив секту, приказал развесить во всех префектурах указы, в которых подробно описывались злодеяния секты Белого Лотоса и содержалось предостережение народу не доверять еретикам. Одновременно с этим он освободил деревню Хэгу от налогов на три года и велел с почестями похоронить даосского монаха из храма Цинсюй. На этом дело о жалобе во время Южного тура было окончательно закрыто.

Отдохнув вдоволь, Император повелел на следующий день продолжить путь. Лишь уладив все дела, связанные с отъездом, Лу Хэн наконец смог под покровом ночи отправиться домой. Луна уже поднялась высоко, россыпи звёзд сияли в небе. Временный дворец погрузился в тишину, многие уже спали, а Лу Хэн только что вернулся.

Он толкнул дверь и первым делом увидел в окне одинокую лампу. Её оранжевый свет, тёплый и безмятежный, словно молча ждал его возвращения. Дверь в комнату тут же отворилась, и на пороге показалась красавица, чья красота была подобна чистоте снега и прозрачности льда. На ней была тёмно-синяя юбка-мамянь с узором из бамбука и хризантем, белая блуза со стоячим воротником и накинутая поверх сизо-фиолетовая накидка из тончайшей шёлковой вуали с круглым воротом. Её облик напоминал цветок в лёгкой дымке или лотос под дождём. Она мягко улыбнулась ему:

— Поздравляю, брат, с повышением.

Эта картина одновременно ублажала мужское тщеславие, теша его жажду и красоты, и власти. Вся усталость от дневных интриг и козней словно испарилась. Лу Хэн с улыбкой подошёл к ней и взял её белоснежную, нежную руку:

— Почему ты ещё не спишь?

— Ты ещё не сменил повязку, я беспокоилась, — ответила Ван Яньцин, входя вместе с ним в комнату. — К тому же, повышение — такое радостное событие, я должна была поздравить тебя лично.

Ещё в полдень до неё дошли вести о том, что Лу Хэна снова повысили. Ван Яньцин уже почти привыкла к этому — рядом с ним казалось, что получить новый чин проще простого. Она присела на лохань и сказала:

— Линси говорила, что на этот раз тебя повысили до Заместителя главнокомандующего второго ранга. Брат, тебе всего двадцать три, а ты уже занимаешь столь высокий пост. Это поистине безупречно.

Всё внимание Лу Хэна было приковано к её тонкой, нежной руке, что лежала в его ладони, мягкая, словно без костей. У Ван Яньцин была холодная натура: зимой её руки и ноги часто леденели, но и летом кожа оставалась прохладной, она почти не потела. Обнимать её было всё равно что держать в руках кусок природного нефрита — прохладного, благоухающего, нежного и гладкого, лучше любого средства от летнего зноя.

Лу Хэн поглаживал её пальцы и промолвил:

— Не совсем. К примеру, мне не хватает жены Заместителя главнокомандующего второго ранга.

Ван Яньцин застыла, не зная, что ответить. Держать в объятиях посреди ночи такую красавицу и ничего не мочь с ней сделать — поистине, это было испытанием для совести Лу Хэна. Он ещё немного поиграл с её рукой, и в нём начало просыпаться желание. Его взгляд скользнул выше и зацепился за её белоснежную кожу, что просвечивала сквозь тонкую вуаль. Кадык Лу Хэна дёрнулся, взгляд потемнел.

— Цин-цин, ты подумала?

Ван Яньцин покраснела и тихо ответила:

— Прошло всего три дня.

— Неужели всего три дня? — вздохнул Лу Хэн и совершенно искренне добавил: — Я сожалею.

Он никогда не отличался щепетильностью в вопросах морали, но несколько дней назад, когда он открыл Ван Яньцин все карты, в нём почему-то проснулось обострённое чувство порядочности. Он согласился дать ей время подумать и лишь потом, когда она примет решение, переходить к следующему шагу. Он не считал себя человеком, способным принуждать женщину, но теперь всё больше убеждался в обратном.

И зачем было строить из себя благородного? Если бы не это, он мог бы прямо сейчас прижать её к себе и вволю делать всё, что ему вздумается.

Ван Яньцин почувствовала, что взгляд Лу Хэна становится всё более откровенным. Кожа в том месте, куда он смотрел, начала гореть, словно его взор был осязаем и мог, проникнув сквозь одежду, ласкать и осквернять её. Она невольно напряглась и, чтобы уклониться, поспешно встала:

— Брат, тебе пора сменить повязку. Я принесу аптечку.

Ван Яньцин торопливо поднялась. Лу Хэн позволил ей уклониться, но не сводил с неё глаз. Даже стоя к нему спиной, она чувствовала, как его взгляд дюйм за дюймом проходится по её телу. Ван Яньцин пожалела, что ради лёгкости и прохлады надела накидку из тонкой вуали — стоило выбрать что-то более плотное и непрозрачное.

Она хотела скрыться от его изучающего взгляда, но, встав, лишь отчётливее продемонстрировала Лу Хэну свою изящную фигуру. «Какая тонкая талия, какие длинные ноги, — подумал он, — должно быть, приятно будет обхватить её». Он неторопливо оглядел её ещё раз и негромко спросил:

— В аптечке чего-то не хватает? Всё никак не найдёшь?

Ван Яньцин поняла, что тянуть дальше нельзя. Собравшись с духом, она развернулась и подошла к Лу Хэну. Она остановилась перед лоханем. Лу Хэн сидел с невозмутимым видом, спокойно наблюдая за ней.

Немного помедлив, Ван Яньцин произнесла:

— Брат, пора менять повязку.

Лу Хэн кивнул и развёл руки в стороны, приглашая её самой всё расстегнуть. Он выглядел так, будто полностью отдавался на её милость. «В конце концов, раздевать будут не меня», — подумала Ван Яньцин и смело принялась за пуговицы на его плече.