В спокойном голосе слышалось слишком острое чувство, и оно было направлено на Рэйвена. Он не мог этого не понимать, но никак не отреагировал и молча шёл дальше. Возможно, потому, что в этих словах ему почудился горький привкус.

Альтаир нахмурился. Его раздражало, что Рэйвен так покорно принимал чужую злость.

— …И на этот раз вы ничего не скажете.

Ведь было слишком очевидно: он пытался хоть так облегчить себе душу.

Если это не лицемерие, то что тогда? В дневнике тоже не было написано, почему именно ты открыл Врата. Наверное, до самого конца так и не сказал. Там было записано, что, когда я плакал, злился, отчаивался и требовал объяснений, ты лишь извинялся.

Я знал: всё, что ты делал, было искуплением ради собственного успокоения. И знал прежнего себя, который, втянутый во всё это, успел привязаться к такому человеку, как ты.

А ты…

— Привет, малыш.

Ты знал, что я, потеряв память и забыв чувства, захочу тебя убить.

— Пришёл убить меня?

Ты отреагировал так, будто это было совершенно естественно.

Говорят, первое впечатление решает почти всё в оценке человека. А чтобы оно сложилось, хватает всего нескольких секунд. Манера Рэйвена при первой встрече стала для того, кто до тех пор только перечитывал дневник, ударом — настолько сильным, что мысли в голове разом обнулились.

«Вообще-то я собирался найти его, сразиться с ним, обезвредить и, чтобы проверить, правда ли он бессмертен, попробовать убить…»

Но стоило увидеть его таким — и всё желание исчезло.

Потому что, даже убей я тебя здесь, тебе это ничем не повредит. И дело было вовсе не в том, бессмертен он или нет.

Так что вместо этого я начал наблюдать.

«Жалкое зрелище».

Бросил и ушёл, а теперь изображает любовь. Хотелось спросить: если так, зачем уходил?

Правда, стоило задать этот вопрос вслух — и я тем самым признал бы, что во мне ещё осталось сожаление. Поэтому я промолчал.

К тому же я и сам вёл себя не лучше: мне было что с него получить, вот я и ластился, вовсю пользуясь его отношением.

«Настоящая комедия».

Ученик, который ради выгоды выуживает из исчезнувшей памяти прежнего себя и подражает ему. Наставник, который щедро льёт на этого ученика любовь, лишённую доверия.

Вспоминая это нелепое зрелище, Альтаир вдруг почувствовал что-то не то и обернулся к Рэйвену. Тот был странно, слишком уж тих.

— …Вам плохо?

Наставник прикрывал рот тыльной стороной ладони.

Лицо у него будто побледнело, а сам он словно сдерживал тошноту. Вид у него был такой, что любой понял бы: человеку дурно. Альтаир прищурился.

Рэйвен немного помолчал, потом медленно покачал головой.

— Нет.

Он думал, что немного еды не повредит, но, похоже, ошибся.

То, что он съел перед закрытием Врат, во время воздушного боя перемешалось в желудке. Ещё немного — и он опозорится прямо перед учеником. Рэйвен поспешно добавил:

— Мне нужно ненадолго заглянуть в одно место. Пойдёшь вперёд?

— …

— Тебе ведь всё равно было неприятно идти со мной вдвоём.

Альтаир нахмурился. Слова были такими, что их нельзя было ни отрицать, ни опровергать. Некоторое время он разглядывал Рэйвена, словно изучая, но вместо того, чтобы что-то сказать, плотно сжал губы и проворно ушёл.

Рэйвен проводил взглядом стремительно удаляющуюся спину ученика, тут же повернул и направился к ближайшему постоялому двору.

— Мне бы две бутылки воды… и ещё воды, чтобы вымыть руки.

Денег у него не было, зато имелась драгоценность, которую он втайне припрятал, пока роскошествовал в домах учеников. Вообще-то Лив сама отдала её ему, так что ничего страшного.

Хозяйка постоялого двора сперва перепугалась до смерти и насторожилась при виде окровавленного постояльца, но, получив плату куда щедрее просьбы, тут же расплылась в улыбке и мигом принесла воду. Рэйвен на месте осушил одну бутылку, тщательно вымыл руки в приготовленном тазу, забрал вторую бутылку и вышел.

На этот раз он пошёл туда, где почти не бывало людей.

«…Здесь сойдёт».

Сколько раз он пересёк переулок, свернул, снова прошёл и снова свернул? Наконец шаги замерли в одном месте.

Людей здесь не было; даже свет почти не добирался. Рэйвен остановился, будто готовясь к чему-то, и перевёл дыхание. Словно прекрасно зная, что он собирается делать, перед ним появилось знакомое сообщение.

[Дух-хранитель ??? спрашивает, насколько чисты твои руки.]

— Ты же видел, я мыл. Они чистые.

[А ногти?]

— Они у меня всё равно не растут. И не сломаны, так что не переживай.

В нынешнем состоянии ему, пожалуй, и не пришлось бы засовывать пальцы в горло: всё прекрасно вышло бы само.

Проблема была в том, что боль от рвоты казалась куда мерзее порезанной плоти, разорванных мышц и сломанных костей. Внутри уже начинало саднить; Рэйвен поморщился и слегка потёр живот.

— Кажется, от воды стало ещё хуже…

[Дух-хранитель ??? говорит, что так пищевод пострадает меньше.]

— Да знаю я…

Но ведь и того, что придётся из себя вывернуть, станет больше.

— Лучше бы ты просто вырубил меня и сделал всё сам…

[…]

— Не сделаешь ведь.

А в тот раз, когда случилась беда, сделал.

Наверное, это было ещё до того, как он успел привыкнуть к телу, чьё время остановилось. Он по привычке поел и не подумал, что потом надо будет очистить желудок. Потом пошёл закрывать Врата, получил неудачный удар — и всё хлынуло обратно.

Он тогда ненадолго потерял сознание, и из-за неловкой рвоты поднялся переполох. Насколько Рэйвен помнил, дух-хранитель срочно вышел наружу, повернул ему голову, чтобы содержимое желудка не попало в дыхательные пути, и помог всё извергнуть.

[Дух-хранитель ??? говорит: тогда была срочная ситуация. Также он говорит, что его руки грубые и мозолистые, поэтому он, скорее всего, поранит тебе горло.]

— …Знаю. Наверное, так и есть.

Что тут возразишь на сообщение, в котором была одна лишь забота о нём?

Ссориться с духом-хранителем из-за такого Рэйвену не хотелось. В конце концов он согласился и поднял руку.

[Дух-хранитель ??? говорит: осторожно, не поранься.]

— Даже если я всё сделаю неуклюже, до такого не дойдёт. Пусть я давно этим не занимался, но не в первый же раз.

Он легко ответил и засунул пальцы в рот.

Чуть опустил голову, коснулся язычка и задней части языка — и рвотный позыв пришёл сам. Желудок свело, будто его выжимали, и содержимое хлынуло вверх.

— Буэ-э-эк…

Из него вылилась жидкость с примесью крови.

То ли потому, что ел он мало, то ли потому, что тщательно всё пережевал, то ли потому, что заранее выпил много воды, — содержимое выходило сравнительно легко.

— У-укх, кх…

Другое дело, что боль никуда не делась.

От боли, к которой невозможно привыкнуть, он невольно впился ногтями в стену, за которую держался. Он уже собирался сжать кулак и словно процарапать стену вниз, когда в голове прозвучал твёрдый голос:

[Рука.]

— …Ха.

Рэйвен машинально разжал пальцы. Но это длилось недолго. Рвота продолжалась, рука снова и снова напрягалась сама собой, и удержать её было трудно. Тогда он опустил её на колено и крепко сжал кулак.

Он уже рухнул на колени перед стеной, так что ничего не выглядело неестественно.

Но боль не проходила. От неё было трудно оставаться неподвижным, и Рэйвен прислонился лбом к стене.

«…Вот поэтому я и ненавижу пить воду».

Жидкость всё ещё выходила, а желудок и пищевод, скрученные в спазме, мучительно ныли; всё это было до ужаса мерзко.

А может, мерзко было оттого, что в такие минуты он особенно ясно ощущал себя ненормальным, противоестественным существом. Как ни притворяйся обычным человеком, подобные мелочи всё равно выдавали отличие. В прошлом это казалось ему довольно печальным.

Если рассуждать объективно, тело, пережившее такое количество всякого, не должно бы вдруг страдать из-за подобной ерунды. Значит, дело, скорее всего, и правда было в душе…

Он сделал вид, что ничего не происходит, и сильнее сжал кулак. Ещё попытался потереться головой о стену, но снова раздавшийся голос остановил его.

[Голова.]

— У-у…

…Да, если тереться лбом о шершавую поверхность, кожа сдерётся. Если царапать стену ногтями, ногти отойдут или сломаются, а кончики пальцев превратятся в месиво. В любом случае кровь точно будет.

Он понимал: ему говорят это из тревоги за него. Но когда больно, твёрдый голос, падающий сверху, звучит до обидного безжалостно. Рэйвен зажмурился.

Голос, будто поторапливая, прозвучал снова:

[Малыш.]

— Укх, кхе… Понял, понял я.

В конце концов он оторвал лоб от стены и, не найдя другой опоры, упёрся в неё ребром сжатой в кулак ладони, чтобы закончить.

.

.

.

— Всё-таки лучше было попросить праотца, даже если бы он поцарапал мне горло.

Ещё раз поем — и я псих. Настоящий псих.

Рэйвен вытащил бутылку, которую прихватил для уборки, прополоскал рот, а остатки вылил на рвоту и проворчал:

— Лучше бы я и правда потерял сознание.

Повторять такое дважды нельзя. Интересно, в каком состоянии рассудка он делал это каждый день, когда таскал за собой учеников?

«…А может, реакция такая сильная из-за того, что прошло десять лет?»

За десять лет еда впервые попала в желудок, а он ещё и снова попытался её оттуда вытащить…

…В общем.

— Кстати.

Зелёные глаза, давно заметившие направленный на него взгляд, медленно скользнули в сторону. Рэйвен увидел ученика с растерянным, сложным взглядом и тут же мягко улыбнулся.

— Хотел бы я, чтобы это осталось между нами.

— …

Разумеется, ученик, у которого вовсю бушевал возраст непокорности, не собирался послушно отвечать.

Холодные небесно-голубые глаза скользнули к пище, перемешанной с кровью, и снова встретились с глазами Рэйвена.

Только что он, захлёбываясь рвотой, выглядел смертельно уставшим и словно разочарованным в самой жизни, а теперь на лице снова была безграничная нежность. И как понять, что это: искренность или маска?

— Судя по вашему поведению, это случалось не раз…

Голос прозвучал так, что понять его мысли было невозможно.

Альтаир не думал, что в дневнике записано всё. Но прежний он был сильно привязан к наставнику, и всё же ему казалось: такое он наверняка должен был записать.

Это он скрывал? Или стало так уже после того, как он нас бросил? А может, прежний я был просто дураком и не записал?

— С каких пор это продолжается?

Ты пока не имеешь права умирать.

Умрёшь, когда исполнишь желания учеников. И только от моей руки.

Чувство, которому он сам не мог дать определение, металось внутри как хотело. Альтаир молча стиснул зубы и сжал кулак.

— Такого я в дневнике ни разу не ви… постойте.

Точно ни разу?

В памяти всплыли строки.

[Учитель ест мало. И даже это — только если мы сами за ним проследим; иначе часто не ест вообще. Хотя нам постоянно говорит, что вкусная еда — тоже одна из радостей жизни, и суёт то одно, то другое.]

[Учителя вырвало. Он делал это тайком, но я его застал. Попросил не говорить остальным. Если его стошнило от нашей еды, значит, дело было очень серьёзное. Когда мы с теми парнями ели, всё было нормально… правда, я пробуждённый, а эти ублюдки ядовитее любого яда. Вот они, наверное, и яд переварили без труда.

В общем, всё точно из-за грибов, которые положила Ровина. Вернусь — придушу Ровину.]

— Не может быть.

Запись была будничной, но если перечитать её сейчас, она удивительно точно совпадала с происходящим.

Когда Альтаир впервые читал дневник, он ни на миг не усомнился и решил, что Ровина опять что-то натворила. Оказалось, видимо, не так.

Нестарение означает, что срок жизни настолько велик, что время тела течёт крайне медленно — или вовсе остановилось. И хотя сам он ещё не проверил, наставник, как говорили, бессмертен.

Бессмертие. Нестарение. То, как он избегает еды и, поев, снова избавляется от съеденного. А ещё было сказано, что раны не заживают без особых мер…

— Ну конечно, пробуждённый же…

Рэйвен почувствовал, как быстро заработала голова Альтаира, тихо рассмеялся и покачал головой.

Он спрашивал, с каких пор? Конечно же…

— С самого начала. Не мог же я показывать детям такую грязь, вот и скрывал как мог.

— И это было возможно?

Пусть они и были маленькими, но если целый день крутились рядом, не заметить было невозможно.

К тому же один из них — пробуждённый, а у другого звериное чутьё. Если вспомнить, как они тогда цеплялись за наставника, просто не верилось, что никто не понял.

Но Рэйвен безмятежно кивнул, будто вопрос был очевиднее некуда.

— Тогда вы были хорошими послушными учениками.

Славными детьми, которые, если им сказать не ходить следом, тихо ждали на месте.