— Это не ребёнок, а зверёк какой-то.

После того как Рэйвен подчистую расправился со всеми и собрался передать спасённых детей на попечение, вышло вот что: человек, который принял всех остальных, вдруг ткнул именно в самую маленькую и заявил, что её взять не может.

— Она слишком агрессивна. Стоит ей сорваться, ущерб будет чудовищный. Сами видите — она и сейчас беснуется. И дальше это будет повторяться снова и снова. Так что лучше бы её сразу…

Раз её нельзя ни пристроить, ни отпустить, остаётся только убить.

Выслушав это, Рэйвен молча посмотрел вдаль, туда, где ребёнок, оскалившись, метался, кусал людей и раздирал их ногтями. Те, кто пытался подойти и усмирить её, в конце концов лишались какого-нибудь куска плоти и поспешно отступали.

И всё же она была слишком мала.

— …Ты предлагаешь убить такого ребёнка?

— Пока крови не будет столько, чтобы человек от такой потери умер, она не остановится. Другого выхода нет. Даже если её кое-как оглушить, есть вероятность один к двум, что, очнувшись, она станет ещё свирепее. Тогда придётся снова и снова валить её без сознания, пока она не успокоится. А теперь скажите: если её и один-то раз вырубить почти невозможно, разве это реально? Этот ребёнок не поддаётся социализации.

— Столько крови, чтобы человек умер…

Рэйвен примерно понял, почему так вышло.

Зрители на арене любили не быструю смерть, а долгую, мучительную, залитую кровью. Вот её и научили убивать так, чтобы крови было как можно больше: жестоко, медленно, страшно.

Пробормотав о жуткой вещи так спокойно, словно речь шла о пустяке, Рэйвен усмехнулся и шагнул вперёд.

— Ерунда.

***

И тогда он сказал, что заберёт этого ребёнка себе. Наверное, только он мог успокоить её, никому не причинив вреда, так что решение было очевидным.

Рэйвен не позволял ей нанести ни одного удара, но и не отвечал. Только уходил в сторону или защищался. Похоже, Ровина сочла его чем-то вроде стены и потеряла интерес: её взгляд уже готов был скользнуть прочь. Тогда Рэйвен без колебаний вынул кинжал и полоснул себя по руке.

— …!

— Малыш.

Кровь взбухла по разрезу и потекла вниз по руке.

Оранжевые глаза тут же впились в рану. Рэйвен улыбнулся и медленно протянул ладонь.

— Иди сюда.

С кончиков его пальцев капала кровь. Она тоже удержала внимание Ровины: как Рэйвен и рассчитывал, та даже не взглянула на остальных и сосредоточилась только на мужчине перед собой.

Шаг.

Ровина и без того стояла близко; теперь она одним рывком сократила расстояние, миновала протянутую ладонь и крепко вцепилась в раненую руку Рэйвена. Большой палец с выставленным ногтем больно впился прямо в разрез.

— Вот так, умница.

Боль была немалой, но Рэйвен молча выдержал. Ровина чуть притихла, и он медленно прижал её к себе, придерживая за спину и затылок.

К счастью, она не оттолкнула его и не стала биться. Скорее, обняла в ответ.

Прошло немного времени.

Руки, обхватившие Рэйвена, сжались сильнее. Почувствовав неладное, он попытался слегка отстранить Ровину, чтобы заглянуть ей в глаза, но она опередила его и впилась зубами ему в плечо.

Рэйвен знал: для неё это был своеобразный знак, что разум вернулся, и вместе с тем привычная, въевшаяся в тело ласка. Поэтому он не стал отрывать её силой, а лишь похлопал по спине.

— Похоже, ты пришла в себя.

— …

— Я ведь говорил, что такие ласки доставляют неудобства…

Именно с этим срывом контроля Рэйвен возился больше всего, когда взял её в ученицы.

Самой остановить уже начавшийся срыв — задача настолько трудная, что поначалу её можно было считать невозможной. Поэтому он оставил это как конечную цель, а сперва учил её сдерживаться так, чтобы срыв вообще не начинался.

К тому времени, когда Рэйвен исчез, она не просто овладела этим в совершенстве, но уже приступила к тренировкам ради той самой конечной цели.

Иными словами, она могла не срываться.

«И раньше, когда ей хотелось поластиться, она нарочно срывалась».

Например, когда Рэйвен, занятый другими учениками, уделял ей меньше внимания.

Он ведь сколько раз говорил ей не делать этого, потому что опасно.

«Неужели она и без меня так поступала?»

С Альтаиром рядом, наверное, больших проблем не возникало…

Но за этот поступок её всё равно следовало как следует отчитать. Рэйвен уже собирался продолжить, когда Ровина внезапно заговорила.

— Имя.

— …Что?

— Произнеси моё имя. Говорят, ты сам мне его дал.

Ах.

Рэйвен понял.

— Это последнее.

Всё, что случилось до сих пор, было проверкой.

У неё нет воспоминаний о нём, поэтому она испытывает его тем, что прочла в дневнике, раз за разом сомневается и раз за разом убеждается.

Срыв контроля тоже был проверкой. И раз вся эта ситуация в итоге возникла из-за Рэйвена, как он теперь мог бесстыдно читать ей нотации?

Он закрыл рот и вспомнил ребёнка, который когда-то попросил дать ей имя.

— Малыш, имя — это доказательство существования и подтверждение ценности. Его нужно выбирать осторожно. Просить об этом такого человека, как я…

— Не хочу. Ты выбери.

— Я ведь говорю, это не то, что мне позволено решать…

— Ты выбери.

— …

Тогда он сильно растерялся.

Рэйвен не был уверен, но помнил, будто слышал: в имени «Ровина» заключены слава и счастье. Кажется, там были и другие смыслы — красота, независимость.

В любом случае все значения были добрыми, и этого хватало. Но тогда Рэйвен зацепился именно за славу и счастье.

— …Славу ты, похоже, уже завоевала.

Даже если значение было другим, имя, данное с определённым намерением, всё равно обретало силу.

Имя, в которое вложили смысл, и множество людей, что зовут им человека всю его жизнь, — это тоже своего рода благотворное чародейство.

Поэтому Рэйвен спросил:

— А как со счастьем, Ровина?

— …Значит, правда.

— Не знаю наверняка, но один старик говорил, будто в этом имени есть слава и счастье.

— Ты уже сильная. Дальше станешь ещё сильнее. Так раз уж тебе быть сильной…

— Забери себе всю славу и будь счастлива.

— Ровина.

— Ты и правда мой учитель.

Теперь она понимала, почему прежняя она так за него цеплялась.

Голос, манера держаться — во всём сквозила такая несокрытая нежность, что инстинкт рванулся к нему. Какие там разговоры; Ровине захотелось схватить его прямо сейчас и запереть. Она хищно улыбнулась.

Хотелось ударить прежнюю себя за то, что не искала его настойчивее. Тут даже проверять спаррингом не нужно. Не то чтобы она и правда откажется от спарринга, конечно.

— Отец. Учитель.

В голосе, которым Ровина называла его, проступило тягучее чувство.

Рэйвен понял, что она убедилась, и попытался отстраниться, но Ровина лишь крепче обхватила его руками и удержала.

Слова, которые она давно точила на языке, вырвались наружу.

— Женись на мне.

— …Что?

Рэйвен застыл.

Хван, наблюдавший за ними, тихо пробормотал:

— Вот же сукина дочь…

Разодрала учителю спину в лоскуты — и после этого говорит «женись»?

Наглость была настолько запредельной, что даже верить не хотелось. Альтаир молча кивнул, соглашаясь. Окинув взглядом залитую кровью спину Рэйвена, он шагнул вперёд и вошёл туда, где повисла такая тишина, будто само пространство отсекли от мира.

Вытянутая рука оттолкнула Ровину и притянула Рэйвена к себе.

— Похоже, учитель, вы человек на редкость безрассудный.

Вблизи всё выглядело ещё хуже.

Спину учителя нельзя было описать простым словом «ранена». Как назвать обычной травмой следы, где Ровина грубо разорвала одежду, упрямо скребла и пыталась добраться до места, где билось сердце?

Верхняя одежда давно промокла насквозь, кровь добралась уже и до штанов. Голубые глаза Альтаира опустились ниже, проследили за красными потёками, и он нахмурился, увидев, что кровь залила Рэйвену даже щиколотки.

— И ведь прекрасно умеешь сдерживаться. А устроила такое.

Ответные объятия Ровины, до того как она пришла в себя, объятиями не были. Пока разум к ней не вернулся, она только пыталась пролить ещё больше крови: обвила Рэйвена руками со спины и, целясь в сердце, впилась ногтями.

Обычный человек от такой кровопотери уже давно умер бы.

Раз учитель называет такое «лаской», он тоже явно не в себе. Нет, даже раньше: судя по его словам и поведению, подобное происходило не раз и не два. Он точно в своём уме?

«Для ласки как-то слишком свирепо».

Тем временем у самого Рэйвена голова шла кругом.

Ученица без памяти, которая едва встретилась с ним снова и тут же полезла с брачным предложением, — это ещё куда ни шло. Хван, смачно её обложивший, — тоже.

[Дух-хранитель ??? не верит собственным ушам.]

[Дух-хранитель ??? теребит меч.]

[Дух-хранитель ??? размышляет.]

Реакция духа-хранителя, увидевшего предложение руки и сердца, выглядела тревожно.

О чём тут думать? Не надо. Что бы тот ни собирался сделать, сперва ему следовало остановиться.

[Дух-хранитель ??? начисляет дополнительные баллы за то, что она пыталась вспомнить малыша и узнала его.]

[Дух-хранитель ??? начисляет дополнительные баллы за то, что малыш дорожит ею.]

[Дух-хранитель ??? с гордостью начисляет дополнительные баллы за способность малыша получать брачные предложения даже от тех, кто намного младше.]

[Дух-хранитель ??? снимает несколько тысяч баллов за то, что она напала на малыша и ранила его.]

[Дух-хранитель ??? вспоминает, насколько серьёзны раны малыша, и снимает ещё несколько сотен миллионов баллов.]

[Дух-хранитель ??? заявляет, что против этого брака.]

А Рэйвен уже было подумал, что настрой неожиданно положительный… Слишком уж жестокие штрафы. И, кажется, где-то посередине затесалось что-то странное.

Почему он гордится тем, что Рэйвену сделали предложение, и ещё начисляет за это баллы?

[Дух-хранитель ??? говорит: но если малыш захочет…]

[…]

[…если захочет… он примет это.]

Даже по сообщению чувствовалось, как эти слова выдавлены сквозь зубы.

То есть он не собирается выхватывать меч и устраивать танец с клинком. Но до такого доходить не нужно.

«Тут нечего принимать».

Рэйвен не собирался становиться подонком. Он вообще никогда не думал о Ровине в таком смысле.

В любом случае дух-хранитель оказался спокойнее, чем Рэйвен ожидал, и этого хватало. Рэйвен перевёл взгляд на Альтаира, который что-то говорил. Тот даже мельком не смотрел в его сторону и холодно следил за Ровиной, словно ждал нападения.

— Сперва нужно заняться лечением. Возвращаемся.

— Ха?

Ровина фыркнула, будто услышала редкостную нелепость.

— Смешно. Тот, кто больше всех хотел убить учителя, теперь заботится?

Альтаир сделал вид, что не услышал, и отвернулся.

***

Когда прибыли люди, которым предстояло разбирать завалы разрушенных зданий и приводить всё в порядок, Рэйвен убедился, что ситуацию взяли под контроль, и не стал задерживаться. Он направился обратно в особняк.

Хван остался свернуть развернутый ритуальный круг, а Ровину, в наказание за умышленный срыв контроля, отправили возвращаться отдельно. Поэтому сейчас рядом с Рэйвеном шёл только Альтаир.

В тишине, где не прозвучало ни слова, Рэйвен вертел в руках листок бумаги. Его дал Экарт, когда Рэйвен уже собирался уходить; сам Экарт в тот момент изо всех сил пытался удержать бойцов, воодушевлённых тем, что впервые сражались ради благодетеля.

— Это адрес нашей казармы. Тот, что я давал раньше, был временным; мы им уже не пользуемся, так что имейте в виду.

— Зачем мне это…

— Ну как зачем? Чтобы приходили в любое время, конечно.

— …

Они долго шли молча, и вдруг Альтаир заговорил:

— Как вам система, которую мы выстроили?

— …

— Сегодня многое пришлось пропустить, так что как следует показать её не удалось. Но обычно, когда открываются Врата, заранее установленные заклятия подают сигнал, а тот запускает тревожное оповещение по всей местности в радиусе пяти километров. Сразу после этого в дело вступают отряды реагирования на Врата, заранее распределённые по секторам.

Правда, в этот раз главы Ассоциаций и их учитель вышли сами, поэтому у этих отрядов не осталось возможности проявить себя.

К тому же, помимо Ровины, им помог внезапно присоединившийся сильный отряд наёмников.

Альтаир на миг замолчал, затем раздражённо провёл ладонью по щеке. Следующие слова прозвучали холодным шёпотом:

— Мир, о котором мечтал учитель, уже строится. А ученика, который хотел показать ему этот мир, больше нет.