Лив вздрогнула и обернулась.

Стоило ей увидеть улыбающегося Обманщика, как взгляд её заострился и метнулся к Альтаиру, стоявшему у стены. В этом безмолвном укоре ясно читалось: почему не остановил? Альтаир только пожал плечами: мол, как ему остановить полубога?

Тем временем Обманщик, будто ничего не случилось, неторопливо направился к Рэйвену и заговорил:

— Странно, что передать одну-единственную фразу заняло столько времени. Я уж забеспокоился: вдруг старшие братья и сёстры упустят мою просьбу? Вот и поднялся сюда без разрешения.

— ……

— Разумеется, вы меня поймёте?

Да я каждой Ассоциации столько отвалил.

За то, что Обманщик самовольно скрывал наставника, четверо учеников, не считая его самого, полностью отрезали ему доступ к учителю. Сколько же магических камней он влил в четыре Ассоциации, чтобы снять этот запрет и наконец увидеть наставника.

— Самовольно сбежали из дома…

Он окинул комнату насмешливым взглядом и снова посмотрел на Рэйвена.

— И что это за жалкий вид?

— ……

— Раз уж так, стоило остаться во дворце, который я вам предоставил.

Лив тут же впилась в него взглядом.

Обманщик, глядя прямо на неё, сложил указательный и большой пальцы кольцом и помахал рукой ладонью вверх. Двусмысленности в жесте не было: отработайте полученное. Оба главы Ассоциаций, мрачно нахмурившись, вышли.

Рэйвен с кислым лицом проводил взглядом закрывающуюся дверь, погладил ворона и бросил:

— Я не сбежал из дома. Меня похитили.

— Вы же сами позволили себя похитить.

— ……

— К слову, я к этому делу не имею никакого отношения. Я не то что не подсказывал ничего старшим братьям и сёстрам — наоборот, из-за того, что скрывал существование учителя, нажил себе одни хлопоты.

— …Знаю.

Он не был настолько недалёким, чтобы не понимать даже этого.

Рэйвен погладил ворона, который, похоже, достиг просветления и перестал вырываться, потом поднял взгляд на Обманщика. Яркая зелень его глаз на миг поймала полубога перед собой, а затем спряталась за прищуренными веками, будто Рэйвен о чём-то вспомнил.

— Знаешь что?

— ……

Отец больше не улыбался ему искренне. Если он и улыбался Обманщику, то лишь перед тем, как сказать что-нибудь, от чего Обманщику становилось нехорошо.

Почувствовав дурное предчувствие, Обманщик приподнял бровь.

— Ты больше не младший ученик.

— ……!

— Я взял нового. Милого ученика, который, пока жив, никогда меня не забудет.

Так что ты для меня никто.

Как бы ты ни старался, ты не станешь для меня ценным. Я этого не допущу.

Рэйвен лишил Обманщика места в своей душе. Обманщик не мог этого не понять; его чёрные зрачки опасно дрогнули.

— …Значит, хозяин того осколка души, которого вы держите на руках.

Соображает же, зараза.

— Если он умрёт, всё решится.

— …Ха.

В глазах Обманщика что-то изменилось.

Из чёрных зрачков по белкам расползлась тьма, и вместе с ней наружу проступил ранг бытия полубога.

Он не ударил всей силой сразу, а наращивал давление постепенно, мало-помалу. Воздух тяжелел так, словно Обманщик забавлялся, проверяя, сколько они выдержат. Рэйвен задвинул за спину ворона, который у него на груди уже не мог толком дышать, и прошептал одними губами:

«Не надо, брат. Не выходи».

В центре полностью почерневших глаз вспыхнул красный свет, и зелёные глаза Рэйвена замерцали, как пламя свечи на ветру. С каждым таким всполохом проступала мутная серость, а затем снова тонула в зелени.

Убедившись, что дух-хранитель, уже готовый выйти наружу, притих, Рэйвен сквозь мигающее зрение точно поймал противника взглядом и выхватил кинжал.

— Нет. Ничего это не решит.

Даже если он убьёт этого ребёнка, я найду другой способ.

Вороний осколок души за его спиной всё-таки потерял сознание. Раз осколок души отключился, значит, и истинное тело тоже без сознания. У этого бесцеремонного полубога язык без костей; пока Дан не очнулся, нужно закончить дело.

— Ребёнок сейчас умрёт.

С коротким кашлем Рэйвен выплюнул кровь, мгновенно сократил расстояние между ними и приставил кинжал к горлу Обманщика.

— Убери силу. Сейчас же.

Осколок души, будучи душой, болезненно чувствует тяжесть чужого ранга бытия.

Если так пойдёт дальше, вороний осколок души Дана расколется. А гибель осколка души означает гибель носителя души. Рэйвен не собирался смотреть на это сложа руки.

— Я ведь именно для этого и давлю. Чтобы он умер.

Обманщик не уклонился.

И когда Рэйвен всё-таки вонзил кинжал ему в шею, Обманщик не стал ничего предпринимать — словно показывал, что угроза была не пустой.

И неудивительно. Атаки Рэйвена на него не действовали.

— Проклятье…!

Клинок, так и не войдя в шею, дрожал, едва касаясь кожи.

Рэйвен не просто не смог ударить. Он на полном серьёзе давил на кинжал изо всех сил.

И всё равно не оставил даже царапины.

— Отец, чтобы убить меня, вам пока очень не хватает ранга бытия.

Обманщик с удовольствием наблюдал за Рэйвеном, стиснувшим зубы, и плавно улыбнулся.

То, что сейчас делал Рэйвен, было всё равно что пытаться воткнуть зубочистку в алмаз. Понимать это и всё равно продолжать — какая же глупость.

Обманщик поднял руку и взялся за лезвие кинжала. Удержав так Рэйвена перед собой, он выпустил ещё больше ранга бытия.

Рэйвен резко оглянулся назад. Мутно-серый взгляд отразил тьму.

— Чтобы сократить разницу в ранге бытия и убить меня, вам придётся хотя бы узнать имя своего духа-хранителя.

— Убери силу.

— Только тогда путь откроется.

— Убери силу, сказал.

Имя духа-хранителя прозвучало снова, но сейчас это не имело значения.

Он не видел, зато чутьё чародея говорило: рядом умирает душа. Обманщик и не думал слушать. Рэйвен вперил взгляд туда, где должен был быть осколок души Дана, и скрипнул зубами.

Даже прежде, чем назвать Дана учеником, он не мог позволить, чтобы из-за него погиб ни в чём не повинный человек.

«Ему от меня что-то нужно, так что насмерть, наверное, не доведёт…»

Но до самой грани доведёт.

Из-за чувств ли, из-за телесной природы ли — неважно; в итоге они с Обманщиком всё равно не могли по-настоящему навредить друг другу.

Пока у Рэйвена не появится сила убить его или пока Обманщик не потеряет к нему интерес, это будет повторяться.

А значит, идти до конца — только себе дороже.

«Ладно… Один удар я уже нанёс. Теперь моя очередь сделать шаг назад».

Рэйвен убрал оружие и поднял пустую руку.

Ладонь легла на пышные, слегка вьющиеся волосы.

«Проклятье».

Когда-то давно Обманщик, тогда ещё всего лишь милый младший ученик, впервые назвал его отцом.

— М-можно… мне… называть вас отцом…?

Он спрашивал робко, с чуть побледневшим лицом, украдкой следя за реакцией. Это было так мило, а само обращение оказалось настолько неожиданным, что Рэйвен, сперва округлив глаза, мягко улыбнулся и ответил:

— Можно…

Обманщик до сих пор называл его отцом и не мог отпустить ту давнюю привязанность. Значит, этот способ должен сработать.

Ученик в опасности, а всё, что он может сделать, — вот это. Рэйвен подавил подступившее отвращение к самому себе и открыл рот.

Те же слова — но другим тоном, в другой атмосфере.

— Сынок.

— ……!

— Хороший мальчик.

Если не собираешься идти со мной до конца, живо убрал силу, ублюдок.

От прикосновения к волосам глаза Обманщика расширились.

Впрочем, лишь на миг. Красное сияние погасло, почерневшие белки снова побелели. Тьма отступила с белков, собралась в зрачках, будто сжалась там, и снова принялась изображать обычную черноту глаз.

В этих глазах появилось веселье. Обманщик радостно прищурился.

Ему было всё равно, что Рэйвен произнёс слова почти как проклятие и лицо у него исказилось от омерзения. Всё равно, что тот смотрел на собственную руку, гладившую эту голову, так, будто хотел её отрубить.

— Ах… всё-таки. Отец.

Как по волшебству, ранг бытия, давивший на пространство, исчез.

— Не хотите пожить подольше?

— Я и так живу достаточно долго.

174 года кажутся мало? Хотя этому типу, наверное, и правда мало.

Над серыми глазами вспыхнул зелёный свет. Едва зрение вернулось, Рэйвен сжал кулак, отвернулся и первым делом проверил состояние вороньего осколка души.

К счастью, тот лишь потерял сознание; серьёзных повреждений не было.

— Тогда, может, захотите прожить эту жизнь чуть радостнее? Раз уж пока всё равно приходится жить, лучше жить с удовольствием, разве нет?

— В итоге ты опять о том, что мне стоит захотеть жить. Насколько я помню, этот разговор мы уже закрыли.

К тому же эта продлённая жизнь шла против мирового порядка, а значит, была недопустима. Чем дольше Рэйвен жил, тем сильнее нарушал равновесие Мира.

— Моё желание жить станет угрозой Миру. Поэтому нельзя.

Даже сейчас он уже вёл себя достаточно жадно; добавить к этому ещё жадности он не мог.

Обманщик склонил голову набок, словно не понимал.

— Разве беда, если один Мир рухнет? Всё равно в нём нет почти никого, кто как следует вас помнит.

— ……

— Полубоги могут переходить между мирами. Стоит отцу сделать меня полноценным полубогом, и я смогу забрать вас в другой мир. Как вам? Разве так не будет лучше?

— …Ты предлагаешь мне бросить этот Мир.

Спокойный шёпот прокатился по комнате.

Рэйвен уложил ворона на подушку и обернулся к Обманщику. В его тихих глазах — ни злости, ни раздражения — отразился полубог.

От такой ровной реакции, не выдававшей вообще ничего, Обманщик невольно вздрогнул. И в этот миг Рэйвен заговорил:

— Какая сегодня погода?

— …Погода? Ах, здесь же нет окон, вы не знаете. Снаружи сейчас дождь. Пасмурно.

— Вот как? Значит, небо и сегодня красивое.

— ……

Небо, меняющее цвет со временем суток и погодой, наверняка по-прежнему прекрасно.

От одной мысли Рэйвен почувствовал, как на губах появляется улыбка. Наверное, мягкая — такая, какой у него давно не было.

Он недолго водил пальцами по воздуху, словно пытался нащупать небо, скрытое потолком, а затем перевёл взгляд на Обманщика. Тот будто застыл, не ожидая такой реакции. Рэйвен спросил:

— Ты когда-нибудь любил?

— Любил… вы об этом?

— Да, любил. И не обязательно человека. Что угодно.

Похоже, это будет первый за долгое время урок. Урок, который Обманщик, наверное, не поймёт до конца своей жизни.

Зачем Рэйвен отвечает, хотя мог бы просто проигнорировать?

Внутри было странно спокойно; только ровные пальцы постукивали по кровати, выдавая внезапный порыв.

— Люди за свою жизнь начинают любить. Семью, возлюбленных, друзей, самих себя. Любят какие-нибудь объединения, собственные убеждения или чужие, материальные вещи вроде денег.

— ……

— В любви силы больше, чем кажется. Она заставляет труса шагнуть вперёд, а ледышку превращает в масло на горячей оладье. И живого может сделать мёртвым.

— Последнее звучит как-то странно.

— Кто знает… В мирное время, может, и странно. Но в нынешнем, где всё ещё сплошная смута, любовь — самое то, чтобы угробить человека.

На этом Рэйвен тихо хихикнул.

— Вот настолько. Любовь достаточно сильна, чтобы человек убил себя или другого. А говорю я это потому, что…

— ……

— Я тоже умудрился полюбить.

Рэйвен умел любить.

В тот день, когда он шёл устанавливать портал между земным миром и Бездной, он впервые поднял глаза к ночному небу — и оно оказалось до боли прекрасным.

Вот так он и полюбил этот безнадёжный Мир.

— И как мне его бросить?

Рэйвен вспомнил, как после потери глаз впервые снова смог увидеть Мир через духа-хранителя и всё смотрел, смотрел в небо. Солнце вставало, проходило над головой, садилось на западе, снова вставало — а он ещё долго не отводил взгляда.

Ночью его завораживали звёзды и луна, днём — солнце и облака. В ясный день без единого облачка одного синего неба хватало для счастья; в пасмурный, когда тучи затягивали всё вокруг, он мог внимательнее разглядеть красоту, которую прежде прятал слепящий свет. В дождь казались чудом падающие капли, в снег — тихо кружащиеся снежинки.

Кажется, весь первый год он при каждом удобном случае поднимал голову к небу.

«Даже когда кровью кашлял — всё равно смотрел».

Даже одолжить глаза живому — уже вмешательство мертвеца в земной мир.

Пусть сама природа «осколка души» смягчала последствия, за любое вмешательство мёртвого в земной мир неизбежно следовала карма. Рэйвен знал, что злоупотреблять этим нельзя, и всё равно не мог отказаться.

Карма понемногу копилась, пока однажды не превысила предел и не обернулась экстренным расчётом. И тогда Рэйвен просто стирал кровь с губ и не отрывал глаз от неба.

— …Вы любите этот Мир?

— Выходит, так.

— Даже если люди этого Мира вас не любят?

— Даже если они меня бросят.

К несчастью, Рэйвен…

Умел любить.