Ему следовало выразить сожаление по поводу её грустной истории, даже если он был тюремщиком, а она - заключенной. Конечно, это сострадание должно было быть выражено в холодной, сухой форме. Только абсолютный минимум человеческой вежливости.

Перед тем, как Иан смог обдумать, слова слетели с его губ.

- Газеты не осветили это.

- Конечно же нет. Я рассказала тебе всё прошлой ночью. Даже те истории, о которых репортеры не знают.

Ответ Розен прозвучал именно так, как он ожидал, словно ничего не произошло. Её голос был настолько легким, что не подходил к ситуации.

Даже если бы Розен и рассказала об избиениях со стороны Хиндли, это бы просто не осветили. Вся Империя жаждала сделать из девушки главного злодея. Никого не волновала грустная история женщины, которую заклеймили как ведьму.

Иан вспомнил статьи, которые он упорно собирал. Когда он закрывал глаза, то заголовки появлялись один за другим. И ни в одной из многочисленных статей, опубликованных после происшествия, не упоминалось о насилии со стороны Хиндли Хауоса.

Хиндли Хауос.

Мужчина лет тридцати.

Обычный и добродушный врач из трущоб.

Убит своей женой.

Это то, что Иан знал о Хиндли из газет.

В то время как слова Розен, ее выражение в день ареста, ее поведение, возраст и обычная одежда, в которой она была, были подробно разобраны и показаны в газетах, история Хиндли Хауоса вообще не была опубликована. Это было странно.

За все время никто даже и не задался вопросом о Хиндли Хауосе. Хиндли всегда упоминали как чистую жертву. До тех пор, пока Иан не услышал историю Розен.

Согласно закону Империи, все заключенные считались невиновными до тех пор, пока не будет доказана их вина. Но что же насчет Розен? У девушки никогда не было должного права голоса во время суда. Потому что ни один из адвокатов, назначенных судом, не защищал Розен. И публика была готова закидать камнями.

Конечно, улики были надежными и достаточными. Это не было простым совпадением. Её отпечатки на ноже, порезы на теле Хиндли, соответствовали росту Розен, и шрамы на руках, которые могли быть получены во время сопротивления. Если бы Иан был судьей, то Розен была бы осуждена.

Результат остался бы тем же. Но весь процесс явно был несправедливым. Кто-то должен был спросить. Они должны были выслушать историю Розен Хауос.

Даже если всё сказанное Розен было ложью, это было право, данном всем подозреваемым, данном всем людям.

Иан насильно открыл рот. Его голос прозвучал грубо, будто царапки по поверхности метала.

- Ты должна была дать показания в суде об избиениях. Даже если бы это поставило тебя в невыгодное положение…

- Ты ведь умный человек, но иногда говоришь такие глупые вещи.

- …

- Ты действительно думаешь это что-то бы изменило?

Иан не мог ответить. Вероятнее всего, они даже не признали бы факта избиения. Они бы потребовали доказательства. Они бы задались вопросом, а на самом деле ли её муж избивал, или быть может, она сделала что-то такое, за что оказалась избитой первой.

Не могло бы случиться такого, что женщина, которая была неграмотной, необразованной и бедной наняла адвоката и победила в суде. В лучшем случае это могло бы вызвать сочувствие.

- …По крайней мере тебя бы не окрестили ведьмой.

- Я в порядке. Все так беспокоится о неспособности меня убить.

Розен засмеялась будто услышала самую смешную шутку в мире.

- Мы всегда нуждаемся в ком то, кого бы мы ненавидели. И я в норме. Я привыкла к ненависти со стороны людей, которые не знают меня. По сути – это ничто. По моим стандартам, намного сложнее ненавидеть, чем быть ненавистной. Кроме того, сейчас уже все закончилось.

- …

- Но почему же ты внезапно заговорил об этом? Будто ты на моей стороне? Теперь, когда ты услышал всё, ты жалеешь меня?

Розен обернулась к нему. Он заметил, что ей трудно было надеть платье до конца, оно казалось сложным для надевания на себя без чьей-либо помощи. Розен пыталась завязать ленту вокруг своей талии. Однако, ее длинные руки были неловкими, и она не могла дотянуться лентой за спиной.

Иан естественным образом сменил тему разговора.

- Похоже тебе нужна помощь, я сейчас позову команду.

- Нет. Ты сделаешь это.

- …

Иан Конор не смог сказать и слова.

- Ты сказал, что жалеешь меня, так позволь мне воспользоваться гордым героем войны в качестве прислуги. Я где-то слышала, что партнер берет на себя все обязанности. В любом случае, вы мой партнер на сегодня, как сказала Лайла.

Розен была высокоинтеллектуальным заключенным. Она знала его слишком хорошо. Даже если Иану это не нравилось, девушка была гениальным стратегом, выбирающим тривиальные просьбы, которые он бы исполнил, потому что ему не хотелось поднимать шум.

Иан вздохнул и подошел к Розен.

- Разве единственный узел, который ты можешь завязать – это узел спасения? Тебе нужно завязать ленту. И я думаю ты умеешь это делать, ведь так?

- Я не глуп. Я знаю, как это делать.

Он наклонился и взял ленту, что обвивала её талию. Её раны были глубже, чем он думал, и Розен сама была тоньше. Как только Иан начал завязывать узел, он подумал о Розен, которая всегда ела в спешке. Когда девушка была мала, она не могла есть, потому что не было еды, когда она была подростком, она не могла есть из-за своего мужа, и когда она стала старше, она не могла из-за того, что была в тюрьме.

Иан стоял, задумавшись на мгновение перед её обнаженным телом. Множество мыслей нахлынуло на него, заставляя чувствовать головокружение. Тело этой девушки, которое было сложно переносить даже зимой, не говоря уже о спуске с утёсов и переходе через горы.

‘Что же заставило тебя жить так безрассудно?’

‘Что заставляло твой двигатель гореть все это время?’

‘Выглядеть так, что больше топлива для заправки не осталось.’

Розен усмехнулась, как будто она могла почувствовать его взгляд.

- Сэр, вы действительно думаете, что я жалкая.

- Я никогда не говорил этого. Не выдумывай.

- Тогда почему же ты вдруг ни с того ни с сего стал так добр ко мне? Ведешь меня на вечеринку, освобождаешь от наручников…

- …

- Жалкая ли я? Нет смысла оправдываться. Мне нравится, что у тебя есть жалость ко мне.

Неожиданные слова вырвались с губ Розен. Она разозлилась, когда Иан сказал, что знал её. Он подумал, что у девушки случится припадок, если она услышит слово жалость. Будто читая его мысли, Розен пожала плечами.

- Почему ты смотришь на меня так странно? Уж лучше сочувствовать чем получить презрение от того, кто тебе нравится.

Иан не ответил, и после того, как лента была завязана, он отошел в сторону. Розен начала любоваться собой в зеркале. Подол голубой юбки начал развиваться пока она крутилась у зеркала словно волны. Розен нахмурилась и помотала головой.

- И всё-таки ты был прав. Я хочу надеть желтое.

- Прошло каких-то 10 минут с того момента как ты сказала, что тебе нравится голубое.

-  Но взгляни на это. Видны все мои шрамы. Это будто рекламная кампания, показывающая меня заключенной. Дама высшего общества не носила бы что-то подобное, верно?

Розен указала на свою шею и грудь. Действительно, по сравнению с одеждой, которая была на ней вчера, это платье не прикрывало части тела так сильно.

- И ты сказал, что тебе нравится желтое.

- Не важно, что я думаю. Надевай то, что желаешь.

- Нет, твое мнение важно. Потому что я-

Иан уже знал, что она собиралась сказать. Он больше не мог этого терпеть, поэтому он развязал красный шарф, который носил на шее, и обмотал его вокруг Розен. Тогда она не смогла бы сказать, что ей нравится он.

Розен погрузила лицо в его шарф и зловеще усмехнулась.

- Разве сочетание голубого платья с коричневым пальто и красным шарфом имеет смысл? Цвета не гармонируют.

- Я прикрыл твою шею, как ты и пожелала, думаю это то, что важно.

- Разве не это на тебе было на всех флаерах?

Именно это и было. Когда Иана отправляли генералы и были сделаны десятки фотографий, фотограф навязал ему, сказав, что это будет его символом. Для него это было непонятно, ведь он всегда носил серый шарф, выдаваемый всем, кто был связан с воздушными силами. Но по просьбе фотографа, он носил красный шарф на протяжении всей войны.

Результат оказался именно таким, как говорил фотограф. Люди сильно восхищались этим. Поэтому по окончанию  войны он не мог его снять.

- Символ победы. Красный шарф сэра Конора! Его так же продавали в магазинах, но я не могла себе позволить купить его, потому что стоимость была высока. Я сделала для себя собственный.

- …

- Для меня это немного слишком. Я действительно могу одолжить его?

Иан осознал, что совершил ошибку. Заключенным не дозволялось иметь вещей.

Но он ведь уже завязал шарф вокруг шеи Розен. Отдавать и затем немедленно отбирать как глупо, да и пучок пряжи не сможет кому-то навредить.

Самое главное…

Было в этом что-то, что доставляло удовольствие, видеть красный шарф, символ победы, который обвивает шею Розен. Это могло быть бессознательным восстанием против Империи, которая разрушила его и убила его товарищей, или это могло быть сочувствием к Розен.

Девушка выдержала долгую войну и несчастный брак. Несмотря на всё это, она возвышала его в идеал. Также, это могло быть желанием подарить запоздалый подарок единственной жительницу Риоритона, которую он спас.

В любом случае, шарф будет намного лучше, чем цепь. Иан взглянул на Розен и вновь ощутил странное облегчение.

- Я поверить не могу что мы партнеры! Заключенная и тюремщик. Наверняка в истории никогда не было подобного поворота развития сюжета. Я многого не знаю о высокопоставленных людях, но сто за двести.

Сцепившись с ним рукой, Розен громко засмеялась.

- Сэр Конор, пойдёмте же. Я правда могу это одолжить? Я ведь тебе не нравлюсь. И ты отдал мне шарф, только потому что собирался выбросить, ведь так?

Спросила Розен серьёзным тоном, как будто она уже знала ответ на этот вопрос.

«Мне это не нравится. Ты ненавидишь меня, но знаешь все обо мне, в то же время как ты мне нравишься, но я знаю целое ничего о тебе.»

Иан Конор осознал в тот момент с опозданием. После поцелуя Розен он понял, что хотел сказать.

«Я не ненавижу тебя.»

«Даже если тебя и назвали ведьмой, было гораздо больше людей чем ты думаешь, кому ты нравилась… Я в их числе.»

Иан знал, что это было тем, что нельзя было произносить в слух. Он посмотрел на красный шарф, обвитый вокруг шеи Розен и кивнул.

- Что ж, до тех пор, пока ты себе шею им не перетянешь.