Кажись, мне снова умереть пришлось.

Снова с голодухи.

Сколько же раз так было? Не счесть!

Измаешься тут, от голода помирая, да-от поделать с этим ничего нельзя, как бы страшно ни опостылела смерть. И помираю-то всё чаще и чаще.

Я, как и прежде, плохо припоминаю моменты самой смерти, но чутьё подсказывает: в минувшие дни голод съедал меня по два-три раза за ночь.

В сущности, возвращаясь к жизни, обычно чувствуешь себя полным сил, а тут только прихожу в сознание — ба! — уж усталость, аж мышцы свинцом налились. А всё от того, что тело измождено частыми смертями. Видать, нельзя мне более поститься.

При таком-то плохом самочувствии, почитай, не дело печься о человеке: на ногах ещё держусь, но явно не нынче-завтра и о себе позаботиться не сумею.

В самом деле…

Я пропащая душа.

Ох-ох-ох.

Так сходу и не вспомнить, что случилось накануне смерти, но есть одно средство: зарыться пальцами в золотистые волосы да полохматить их в исступлении и так и сяк, — тогда что-нибудь да прояснится. Что ж, сказано — сделано…

О, точно, я помню!

Смерть застала меня врасплох, покамест новое имечко для принцессы Ацеролы придумывалось… Н-да, пронесло! А то такое первостатейное, с большим трудом придуманное имя чуть было не вычеркнула из памяти смерть, а с ним и знание о первопричине моей погибели — голоде.

Признаюсь: обсуждать новое имечко для барышни с самой барышней не хотелось, однако пришлось, и опосля обстоятельной дискуссии мы выработали чёткие условия, каким оно должно подчиняться, чтоб быть не сильно утончённым, но и не слишком вульгарным — прямо таким, как надобно, и, думается мне, дело заметно продвинется, коли немедля ошарашить деву новым именем.

Не помешало б ещё разок попробовать слопать её. Чем чёрт не шутит! Хотя б покажу Тропикалеску свои стремления, а не то послужу дурным примером.

— …

И тут…

Бросилось в глаза…

Бросилось, но поздно… Слишком поздно.

Котелок-то, гляди, совсем не варит от недоедания… Где же Тропикалеск?

Где мой слуга?

Мой верный раб, окончив странствовать в поисках знаний — его скитания оказались почти что бесплодными, — должен был остаться в замке да за мной присматривать, а не то вдруг помру опять?

Да тут что присматривай, что нет, но погибель-то мою не отвратить (смерть-то от голода), а всё-таки Тропикалеск неизменно сидел у моего трона, преклонив колени и ожидая, когда же я в чувство приду.

Признаю: отношения наши испортились, а всё из-за принцессы Ацеролы, однако слуга всегда приходил посидеть, подождать моего возрождения.

На всём белом свете не сыскать раба более преданного.

Но теперь я даже присутствия его не чую.

Тропикалеск, видать, покинул замок; по делам ушёл? Отправился ради меня на поиски новых знаний? Решил проверить свои соображения? А может, слуге осточертело смотреть на глупость владыки, его терпение иссякло вконец и он удрал?

Нет…

Всё предельно просто: если я, владыка, не ощущаю присутствия Тропикалеска, своего раба, это не значит, что его нет в замке или в окрестностях… Это значит, что его нет в принципе.

Другого объяснения быть не может.

Нечего тут объяснять.

Сбылось худшее из мыслимого.

Мой раб, мой слуга…

И мой друг… Тропикалеск…

Я не ощущаю его присутствия… Куда он делся?

Что натворил?

Вскакиваю с трона… сразу бежать…

«Сделай, а потом уж думай».

Нет, думать уже ни к чему.

Даже не смей думать, что там и где натворил этот вампир, бывший когда-то человеком. Не думай, что сталось с ним.

Не надо…

Не хочу…