1

Третья неделя мая. Долго властвовавшая зима наконец покинула свои территории, и деревья, выпустив почки, спешно распустили листья. Курильская сакура, возвещающая о раннем начале лета, зацветала хрупкими белоснежными лепестками — в этот самый момент я мчался по скоростному шоссе, находясь в Renault New Kangoo, за рулем которого сидела Сакурако-сан.

Ярко-голубое небо и согревающие лучи солнца дополняют и без того прекрасные пейзажи за окном. Сакура, если говорить о других регионах вроде Хоншу, это цветы выпускных и вступительных церемоний*. Но здесь, на Хоккайдо, она распускается в пору Золотой недели**. И когда думаешь: “О, сакура зацвела” — это уже не столько символ текущей весны, сколько предчувствие грядущего зеленого лета, и сердце наполняется восторженным предвкушением долгожданного отдыха.

*Большинство сортов сакуры цветет с конца марта до середины апреля. Как раз совпадает с выпускными, проходящими в марте, и началом академического года в апреле.

**Один из самых значимых и продолжительных праздничных периодов в Японии, когда несколько государственных праздников (день Шова, день Конституции, день зелени и день детей) следуют друг за другом.

На Хоккайдо наиболее узнаваемой, безусловно, является сакура вида “сомей-йошимо” (да и, в принципе, по всей Японии), несмотря на то, что тут растут также курильская, хоккайдская горная, туманная и глубинно-горная: из них мне больше всего нравится курильская. Она зацветает, когда уже сомей-йошимо начинает осыпаться и, кажется, остается таковой дольше всех. Её бутоны и только что раскрывшиеся цветы ярко-красные, но к моменту опадания становятся полностью белыми. В этом есть что-то чистое и прекрасное.

Я не особо разбираюсь в цветах, за исключением, как вы уже поняли, сакуры. Когда я учился в четвертом классе начальной школы, моя бабушка умерла. Она обожала сакуру. Поэтому, смотря на нее, я вспоминаю, как однажды, обняв меня, она мягко сказала: “Это хоккайдская горная, видишь?”. Возможно, из-за этого в такой солнечный день, нет ничего более замечательного, чем наблюдать за сакурой, даже если за рядом со мной — Сакурако-сан. Я невольно уставился на ее профиль.

— …Что-то не так? — спросила она, подняв одну бровь и спешно бросив на меня недоуменный взгляд.

— Ничего. Просто я был уверен, что вы не умеет водить.

— Неужели?

— Ну, мы все время ездили на такси.

Хоть Сакурако-сан и леди, у нее нет ни дворецкого, ни личного водителя. Думал, что в этом и кроется причина, почему мы ехали на чем угодно, но только не на собственной машине. Я и не знал, что у нее есть права, а уж то, что у нее есть такой автомобиль вовсе стало для меня сюрпризом.

— В прошлом году я отправила в утиль другую машину.

— Авария?

— Не-а, олень.

— Вы врезались в оленя? Какой кошмар! — выпалил я, округлив глаза.

Среди всех диких животных, что выскакивают на дороги, жители Хоккайдо больше всего бояться оленей. Появляются они внезапно, а своими габаритами могут разнести машину вдребезги, что часто и происходит. Несмотря на это, на мою реакцию Сакурако-сан лишь равнодушно пожала плечами.

— Это была не авария. В разгар лета я нашла труп оленя. Решила его перевести, но тело успело разложиться из-за жары.

— А-а…

Всё понятно – дальше можно было не продолжать.

— И, раз животное было дикое, в салоне обосновались блохи и клещи, а трупный запах никак не выветривался. Мне-то было плевать, но бабка и Наоэ так надоели беспокоить меня по этому поводу, что пришлось отправить машину на свалку.

— Да кому вообще понравится такая машина!? В отличие от вас, Сакурако-сан, обычные люди не выносят трупный запах!

Еще блохи с клещами… От одной мысли о них, у меня зачесалась вся кожа. Сакурако-сан, не познавшая невыносимость зловонного запаха, лишь недовольно поджала губу. Бедный Наоэ. Если Бая-сан еще можно понять с ее стороны, то его-то точно отчитали за “слабость перед каким-то запахом”. Почти представил эту сцену.

— Зимой-то я редко куда выбираюсь, так что и такси сгодиться. Но увы, на нем за костями не поедешь. Вонь даже от одного зайца, и водитель откажет на месте.

— Очевидно.

— Потому, пришлось купить новую машину.

— Ага.

Но разве история не может не повториться, раз машина принадлежит тебе? Несмотря на это, в новом автомобиле было так комфортно, что, расслабившись в сиденье, я прикрыл глаза. Машина Сакурако-сан, что неудивительно, была редкостью для такого места, как Асахикава. Управляла она ей отлично, так что я надеялся, что Сакурако-сан не будет снова пихать внутрь почти разложившуюся тушу.

— Значит, сегодня вы впервые за этим рулем?

— Верно. Так что, если я из-за своей неопытности врежусь куда-нибудь, то не вини меня, ладно?

— …

— Шутка.

— Пожалуйста, обойдитесь без таких шуток.

Вопреки моим опасениям, Сакурако-сан была куда более умелым водителем, чем я ожидал. Конечно, это отчасти благодаря удобству самого автомобиля, но ее врожденная ловкость, неплохая координация и привычка действовать без лишних раздумий делали ее управление более плавным и уверенным, чем у моей матери, несмотря на ее многолетний опыт.

Именно так я провел ясное воскресное утро: находясь в автомобиле Сакурако-сан.

— Эх-х… А куда мы вообще едем?

— В Машику.

— Машику?

— Хочу к морю.

— Море… Звучит неплохо.

Первая поездка на совсем новой машине — и сразу к морю. Звучит тривиально, но для Сакурако-сан это, на удивление, мило. Особенно учитывая, что мы живем в Асахикаве: в городе, запертом в горах. Все водные развлечения находятся на реке. Огромные водоемы для нас — это нечто особенное. Этот день становится все лучше.

Голубое небо, новый автомобиль, сакура, море — я позволил этим прекрасным словам увлечь меня, полностью забыться. Правда, оглядываясь назад, я поражаюсь собственной беспечности — почему в тот момент я не заметил “этого”? Рядом со мной была никто иная, как Сакурако-сан. Разве все могло ограничиться чем-то беззаботным?

Я никогда не должен забывать. Сакурако-сан — человек, неизбежно притягивающий смерть.

2

Северо-запад Хоккайдо. Примерно в двух часах езды от Асахикавы, на юге округа Румои расположился городок Машике*. Население насчитывает около 5000 человек. Это место живет не только рыболовным промыслом, но и выращиванием фруктов.

*На японском пишется как “増毛町” (“машике-чё”). Если убрать последний иероглиф, означающий “город”, то “増毛” будет иметь значение “увеличение волос на голове”. Не умиляйтесь, это лишь атэдзи, т.е. иероглифы подобрали исключительно по звучанию, близкому к иностранному оригиналу, чей смысл тяжело передать.

Его необычное название становится источником дискуссий. Этимология упирается к айнскому* слову “машке-ин”** или “машке”** , что означает “место, где много чаек”. Говорят, что здесь раньше ловили столько сельди, что море буквально белело от этих птиц. Сейчас же Машике ассоциируется не с сельдью, а с королевскими и сладкими креветками (амэ-эби), на упаковке которых, вероятнее всего будет написано “произведено в Машике”.

*Айнский язык — язык айнов (коренных жителей Японии), распространённый, главным образом, на Хоккайдо. До XIX века был доминирующим на значительной части японских островов (часть Хонсю и весь Хоккайдо), на Сахалине, Курильских о-вах и юге Камчатки. Использовался только в устном бытовом общении, официального статуса не имел. Сейчас уже относится к языкам, находящихся под угрозой исчезновения.

**”マシュケ” и “マシュケ” соответственно.

Среднестатистический японец съедает 3 кг креветок за год. Думаю, я спокойно перевыполняю эту норму. Можете назвать меня совсем маленьким, но я обожаю креветки в кляре. Положите их в удон или собу и всё – счастье достигнуто.

К чему это я? Просто, думаю, раз уж я, такой фанат креветок, то после слов Сакурако-сан: “Обещаю тебе гору сладких креветок и икру морских ежей. Поможешь мне часик до перекуса?” — дать безоговорочное согласие не является чем-то грешным, верно?

— …Сегодняшняя поездка не является праздничным тест-драйвом из-за покупки автомобиля, верно?

— Разве? Два часа же катались.

— Верно, но…

— Протяженная зелень, море, голубое небо над головой… Чего тебе не хватает?

Стоя на пляже Шоккан, я уныло смотрел на Сакурако-сан, которая, нахмурившись, посмотрела на мое выражение лица.

— И что мы здесь делаем?

— Собираем кости.

— …

— Море их часто выбрасывает. Если повезет, может найдем даже китовые.

— Китовые…

Меня охватил страх от осознания вероятности этого не только потому, что придется тащить эту махину, сколько и из-за того, что на костях может остаться мясо…

— Не кисни. Все равно ведь останешься на обед? Сейчас в Машике сезон ловли амэ-эби. Бабка попросила купить их побольше. Сегодня мы объедимся свежайшими креветками, еще живыми и полупрозрачными.

— Звучит заманчиво, да…

— Тогда помогай без каких-либо возражений.

Хоть я все равно был не согласен, сказать вслух об этом не решился. Причина первая: она безусловно останется на своем. Причина вторая: креветок-то всё равно хочется…

Однако мысль о том, что придется сесть в машину с полуразложившимся китом и ехать с ним до самой Асахикавы, сводила с ума.

— Кстати… как часто тут находят кости кита?

— Понятия не имею. Сама на них только пару раз натыкалась. Настоящая редкость.

— Ясно…

Думаю, это логично. Вряд-ли пляж был бы таким популярным, если бы вместе с приливом море выбрасывало кости кита. Жуткое зрелище. Я с облегчением вздохнул и после небольшой паузы кивнул.

— Только на один час, хорошо?

Сегодня такая чудесная погода. Не будь лишним и размяться перед едой. Осталось только надеяться, что все найденные кости будут чистыми, без намека на плоть. Смирившись, я поплелся за Сакурако-сан, которая резво шагала по песку. Обтянутая джинсами фигура подчеркивала каждый изгиб ее бедер и ее длинные ноги.

— Пахнет морем…

Я глубоко вдохнул, откинув мысли. Давно не бывал на побережье без рыбачьих инструментов. Соленый воздух наполнял мои легкие, а слабый аромат водорослей разбудил желудок.

— Это естественно, ты же у моря, — услышав урчание живота, отметила Сакурако-сан.

— Да, но…

— Ты вдыхаешь диметилсульфид*, производимый планктонами. Запах как у тухлой капусты или перегара.

*ДМС, имеет формулу (CH3)2S. Не путать с ДМТ — C12H16N2 .

— Перегар…

Она убивает всю романтику.

— Точно уверены, что здесь есть кости?

— Они повсюду. Просто люди их не замечают.

— Ясно…

Если бы оно так и было, то это означало бы, что весь пляж усеян останками. Довольно пугающе…

— Смотри, вот здесь.

— А? — она указала на песок у моих ног, у которого я остановился, и усмехнулась, — Это что, оно!?

— Безусловно.

— …

Посмотрев вниз, я увидел, что там действительно лежала одна кость, ставшая коричневой. Нечто похожее на “кость” в форме, собственно, кости.

— Что-то не так?

— А может это быть подделкой?

— Бывают поддельные кости? — посмотрела она на меня с недоумением. Видимо, Сакурако-сан посчитала мои слова странными, хоть и моя реакция, пожалуй, была адекватной.

Мы ведь говорим ни про что иное, как “кость”. Она напрямую связана со “смертью”, вызывая одновременно ужас и отвращение. Именно такое может просто так валяться под ногами?

— Это… не человеческая, правда? — робко спросил я.

— Это? Человеческая? — после этих слов Сакурако-сан громко рассмеялась.

— Не надо так ухахатываться…

— Ну, если смотреть с точки зрения того, что его владелец относился к классу млекопитающих, то да, ты прав.

— Млекопитающее? То есть, возможно, дельфин?..

— Я бы обрадовалась этому, но по размеру это, вероятно, бедренная кость лисы.

— Правда?

— Да. Вот здесь, — она провела рукой от верха к низу по своему бедру, — У нас, млекопитающих, это самая длинная и прочная кость.

Несмотря на то, что жест Сакурако-сан излучал беззаботность, кость передо мной вернула меня в апатичное состояние.

Когда я слышу слово “кость”, то представляю нечто белоснежное, а не что-то желтоватое — хоть и без мяса — с красно-коричневыми пятнами. Не просто “кость”, а нечто, бывшее частью живой лисы.

— Фу-у…

Аппетит мгновенно пропал. Будучи живыми, эти животные такие пушистые и милые, но стоит им превратится в кучу останков, то они почему-то вызывают физиологическое отвращение. Мысль была неприятной.

— И… мы берем это с собой?

— У меня дома уже есть несколько лисьих скелетов, так что нет, спасибо.

Я немного успокоился после ее слов, потому, хоть и без особого энтузиазма, продолжил ей помогать. Честно говоря, даже если тут еще есть что искать, я не стал бы обращать на них внимание.

Поскольку голыми руками искать кости было совершенно неприятно, я получил от Сакурако-сан пару ее одноразовых нитриловых перчаток. По ее словам, синтетический каучук растягивается хуже, чем натуральный латекс, так что, действительно, перчатки прилегли к пальцам с меньшим комфортом, чем обычные резиновые. Тем не менее, немного подергав всей ладонью, я почувствовал, что они плотно покрывают всю поверхность и неожиданно обрел спокойствие. Странно: даже такой тонкий слой материала дарует ощущение защищенности и значительно снижает возникающее отвращение.

Плетясь за Сакурако-сан, которая тяжело шагает по белому песку, оставляя глубокие следы, я вглядывался в песчинки. Хоть запала во мне было маловато, сам процесс нахождения сокрытого был слегка похож на поиск сокровищ. В этом можно было найти нечто притягательное.

Предпринимая попытки подбодрить себя (или обмануть), я начал идти, слегка разгребая песок своей обувью.

Песок был крупным, смешанным с галькой, иногда попадались камни размером с кулак. Возможно, из-за этого, несмотря на всю голубизну неба, море казалось серым.

Я редко бывал у него не с целью порыбачить. Вероятно, я и не купался здесь вовсе со времен начальной школы.

Хоть целью и были кости, спустя время поиск превратился в источник натурального удовольствия.

Конечно, никаких драгоценностей тут не было — только бесполезная мелочевка.

Ладно, пусть моей целью будет найти целую красивую ракушку. Я наткнулся на что-то, в этот раз имеющее белый оттенок.

Подняв это, я увидел тонкий скрученный предмет, поверхностно напоминавший кость рыбы или другого мелкого животного: подобие тазовой кости или рыбьего черепа.

— Вот. Это обломок кости? — показал я “трофей” Сакурако-сан.

— Нет, скорее всего, ракушка. Полагаю, внутренняя часть крупной улитки, вроде трубача.

— Эх, жаль.

Сакурако-сан медленно покачала головой, но на ее лице появилась улыбка. Вероятно, она заметила, что наше занятие начало мне нравится. Стало слегка стыдно, и я кинул осколок ракушки в воду. Наверное, у меня выражение лица, полное глупой обиды и досады. Увидев его, она заулыбалась еще шире.

— Парниш, ты знаешь, что в теле человека тоже есть “ракушка”?

— Ракушка?

— Есть часть тела, называемая “раковинная кость*”. Это неформальное название.

*貝殻骨 или “кайгарокоцу”

— Раковинная кость?

Я покачал головой, указывая на свое незнание. После Сакурако-сан взялась за мое плечо, провела пальцами по основанию моей руки, около плеча, и остановилась.

— Лопатка?

— В простонародье как раз “раковинная кость”. Плоская, слегка вогнутая спереди, и изгиб, напоминающий двустворчатую раковину – отсюда и название.

Подняв с песка расколотую раковину, она положил мне ее на ладонь.

— Ого… Не знал этого.

— Сегодня мне они не нужны, — подняв указательный палец, она помахала им из стороны в сторону, — Хотя, если найдешь человеческую – буду рада.

Сакурако-сан повернулась ко мне спиной, и вновь зашагала. Шутить она изволила: уж что-то, а человеческую лопатку я точно не в руки не возьму.

В любом случае, неужели, она правда поняла, что о чем я думал? Я еще больше разозлился и швырнул плоскую ракушку в море. Хотел бросит дальше, чем в прошлый раз, но, возможно из-за сопротивления ветра или неудачного замаха, приземлилась она еще ближе. Было ощущение, будто она тоже смеется надо мной.

После анатомических фактов от Сакурако-сан, я начал с опаской смотреть даже на ракушки, так что от цели на сегодня отказался. Увы, задание по поиску костей никто не отменял. Ничего страшного: все равно не люблю не съедобные ракушки.

Снова задался вопросом: правда ли, что кости валяются повсюду? Будь сейчас сезон активного купания, местные жители, как обычно, жарили бы мясо на пляже, после чего, наверняка, тут попадались бы чьи-нибудь ребрышки.

Так или иначе, делать сейчас нечего. Я покорно шагал, разгребая песок. Мысль о том, что до лета еще не скоро, вызывала раздражение: на мне футболка с длинными рукавами, а солнце уже начинает печь.

Вытирая пот со лба, мой ботинок в очередной раз наткнулся на что-то твердое.

— Э?

Присмотревшись, я увидел, что частично скрытый под песком объект был опять белым, хрупким на вид, и я подсознательно понял, что это не камень и не ракушка.

— А-а-а! — невольно вырвался из моего рта возглас.

Быстро присев, я начал разгребать песок руками.

— Вау, неужели всё-таки можно найти нечто подобное? — прошептал я, и продолжил копать.

Это было нечто напоминавшее кость, сохранившее свою первоначальную форму, вокруг которого был ком песка.

— Что-то нашел? — заметив меня, Сакурако-сан быстро подошла.

Я, стараясь не двигать находку, продолжал счищать песок.

— Великолепно. Богатый улов, — вскоре произнесла Сакурако-сан, стоя рядом, после начав насвистывать веселую мелодию.

— Это?

— Ага. Скорее всего, тюлень. Ты счастливчик, — ее искренне радостный голос поднял мне настроение.

Редко выпадает возможность услышать похвалу от нее.

Словно взяв на себя роль археолога, я продолжил заниматься раскопками. Сакурако-сан достала цифровой фотоаппарат, чтобы зафиксировать расположение костей для будущей сборки. После щелчка, она вытащила из сумки герметичные пакеты и подписала их перманентным маркером: “голова”, “грудная клетка” и так далее. Затем, она аккуратно разложила фрагменты.

— Это всё? Может, если продолжить, чего еще найдем?

— Возможно.

Похоже, основная часть костей уже у нас. Перебрав песок, я ничего более не нашел. Решив проводить рукой по окружавшему место песку, я, как и ожидал, нашел еще что-то: снова кость, слегка пожелтевшую.

— Это… фрагмент черепа?

Больше ничего не нашлось. Вместе со странным чувством неудовлетворенности, я поднял этот предмет. Он был размером с кулак, имеет ряд зубов — похоже, часть челюсти.

— Тюленья? — спросил я Сакурако-сан.

Вместо ответа, она лишь медленно моргнула.

— Сакурако-сан?

— …Где ты это нашел?

— Э? Здесь же, — после этих слов, я наклонил голову, указываю в сторону лежащих рядом костей тюленя.

— Дай посмотреть.

— Это что-то редкое?

— Нет… Обычная кость. Крайне распространенного существа.

Я уж решил, что нашел что-то ценное. Меня накрыло разочарование.

— Хм… — однако, Сакурако-сан, кивая, пристально осматривала находку.

— Значит, она вам не нужна?

— Напротив, еще как.

— А? Правда?

Она улыбнулась, и я расслабился. Раз кость “обычная”, то я думал, что у нее таких полно.

Но после того, как она поднесла ее к моему лицу, будто сравнивая, мои внутренности похолодели.

— Ч-что это?...

— Женщина или ребенок…

— Э-э!?

Дурное чувство сдавило мне горло.

— П-погодите! …Чья эта кость?

— Человека.

— И…

— Это часть черепа. Если быть точным – верхняя и нижнее челюсти, а также правая скуловая кость. Хорошая находка.

— Ч-че… челюсти… кость…

Сакурако-сан, держа в руке фрагмент черепа, погладила меня по голове. Никакой радости в этом для меня не было. Вернее, мне не хотелось, чтобы она трогала меня рукой, которая только что касалась найденной кости.

— Нет-нет-нет! Быстрее! Выбросьте!

— Чего ты кричишь? Это просто кость. Тут нет плоти.

“Это вы ненормальная, если не кричите”, — едва воздержавшись от этих слов, я отстранился от Сакурако-сан и кости в ее руках. Пока я отходил от произошедшего, она выкопала еще одну часть – фрагмент теменной кости, “крышку” черепа.

— Э-это… человек, которому не повезло на море?

— Возможно. Или черепно-мозговая травма от удара тупым предметом.

— …Э?

С чего вдруг? Я вновь онемел. У Сакурако-сан на руках лишь малая часть черепа. Неужели по таким обрывкам можно определить причину смерти?

— Похоже, кого-то действительно ударили чем-то тяжелым, — уверенно заявила она.

— Т… такая… часть черепа… и можно понять?

— Подойди сюда, — позвала она, несмотря на мои попытки увернутся.

Но если отказаться, то она сама подойдет. Лучше уж на своих условиях. Я сократил дистанцию, хоть и неохотно.

— Вот здесь.

Сакурако-сан велела встать рядом, после чего резко поднесла к моему лицу теменную кость.

— У-у-ух!

— Посмотри сюда. Видишь вмятину?

— Вмятину, эту… да, есть…

Я поспешил согласится, хоть ничего и не мог разглядеть, так как мои глаза были закрыты.

Сакурако-сан фыркнула, будто поняла, что я не смотрю, но, к счастью, не стала приставать.

— И… что это за вмятина?

— Видишь, как ее края приподняты? Это след от удара тупым предметом с небольшой площадью воздействия, допустим, палки. От сильного удара место контакта вдавилось, а окружающие ткани выбухли наружу. Женщина, вероятно. Азиатка. Возраст не установить, но по степени износа зубов ясно, что она не юна.

— Вы и такое можете определить?

— Могу, — Сакурако-сан самодовольно улыбнулась, глядя на удивленного меня — Череп является одной из самых красноречивых костей в теле. Прежде всего, теменная кость. Обычно, у мужчин наклон более выражен. Затем, зубы: этот U-образный зубной ряд — особенность монголоидов. Также глубина нёба у них меньше. У европеоидов чаще V-образная. Зубы могут быть показателем возраста, хоть это и зависит от образа жизни и экономического положения человека, — произнеся это, Сакурако-сан внимательно осмотрела челюстную кость, после чего достала из сумки герметичный пакет.

— Э-э-э!? Куда!

— Что?

— Вы ведь не собираетесь это забирать!?

— Еще как заберу. Человеческие кости где попало не валяются.

— Естественно! “Не валяются”... Их вообще никому нельзя брать! Оставьте это здесь и быстро вызовем полицию.

— С чего вдруг? Они просто лежали тут – значит теперь мое!

— “Мое”... Да что за чушь вы несете! — ну и ну, что за человек! Даже я не выдержал, и мой голос стал резким, — Это совершенно недопустимо! Это же преступление!

— Да брось, если будешь молчать, никто и не узнает.

— Дело не в это! Это вопрос морали! И потом, что будет, если из-за этого у Бая-сан и Арихары-сан возникнут проблемы!?

— …

Сакурако-сан не очень любит живых людей. Из всех людей, населяющих планету Земля, она доверяет лишь знакомому с детства Арихаре-сану и ставшей ей родной Бае-сан (и, признаться, в тайне я надеюсь, что в этот узкий круг вхожу и я).

Потому, озвученное вслух упоминание близких ей людей — крайняя мера, когда нужно достучаться до Сакурако-сан. Такой подход мне не по душе, и я стараюсь этим не злобоупотреблять, но на это раз она перешла все границы.

— Это же останки жертвы убийства. Я не знаю, какое наказание грозит за хранение такого у себя дома, но возникшие проблемы коснутся не только лично вас, Сакурако-сан! Вы вообще представляете, как будут страдать эти двое, если с вами что-нибудь случится!?

— …

На обрушившийся поток слов, Сакурако-сан обиженно надула губы, как ребенок, и прижала часть черепа к груди, будто драгоценную игрушку, которую у нее пытаются отнять.

— Грустное лицо тебе не поможет.

— Не хочу! Они мне нужны!

— Я же сказал – нельзя! Если не положишь на землю, я позвоню Бае-сан.

— …Какой же ты бессердечный.

— Чтобы ты не говорила, я не передумаю. Оставь кость здесь, после об этом мы обязательно сообщим полиции.

— Ненавижу их – сплошной геморрой!

— Ничего не поделаешь – мы же уже нашли останки!

Я тоже терпеть не мог лишние хлопоты. Но что сделано, то сделано: кости-то мы выкопали. Сакурако-сан, похоже, не желала такого исхода, потому, продолжая сжимать свое сокровище, вся поникнув, уселась на песок.

— Ну вот, почему всегда так получается… — огорченно сказал я.

Бросив взгляд на ее полную обиды фигуры, я набрал номер полиции и задался вопросом: сколько раз я уже звонил на 110 с этого телефона?

3

Полицейский, вопреки моим ожиданиям, появился спустя всего пару минут. Перед нами, все еще эмоционально не остывшим, предстал молодой офицер*, назвавшийся “Ямаджи**” – мужчина лет тридцати с густыми бровями. Его загорелая кожа излучала энергичность, а улыбка располагала к себе.

*巡査, или “джюнса”. Здесь это не просто обозначение, что он полицейский, а конкретно низшее звание в их служебной иерархии, т.е. он занимается в основном патрулированием и первичным приемом заявлений.

**山 - “гора”, 路 - “дорога, путь”.

— Это вы нашли человеческие останки?

— Э… да

Предупредительно переглянувшись с Сакурако-сан, во избежание конфликтной ситуации, я уточнил свой ответ на вопрос офицера:

— Точнее, только пару костей.

— Костей?

— Да, кажется, это части черепа.

— Вот это…

Дрожащими руками, на которые, естественно, до сих пор были надеты перчатки я протянул одну из находок. Даже сквозь слои ткани и пластика, казалось, просачивалось нечто ядовитое, неприятное.

— …Вы уверены, что это человеческие останки? — офицер Ямадзи скептически нахмурил брови.

Хоть я отчаянно ждал, когда же он возьмет кость, тот с этим явно не спешил. Я, избегая прямого взгляда на челюсть, почти выгнувшись назад, терпеливо ждал.

— Ну… полагаю, что да.

— Хм… Может собаки или тюленя?

Действительно, трудно на глаз не профессионалу определить человеческая кость это или нет. На мгновенье, я заколебался, не зная, как объяснить, и в эту паузу влезла Сакурако-сан:

— Зубы, прочно закрепленные в челюстной кости – признак млекопитающих. По этой округлой форме вы и сами можете понять, что это не челюсть остроносового существа. Если конкретно про зубы, то для примера возьмем обезьяну. У них, как и у людей одинаковое количество зубов, но клыки и другие типы отличаются. Исходя из этого, я считаю, что это фрагмент человеческого черепа. Кость, похоже, далеко не нова. Вам нужно дальнейшее объяснение? — Сакурако-сан, как обычно, излагала мысли раздраженным тоном.

— …Вы, видимо, очень хорошо разбираетесь в этом, — лицо офицера Ямаджи напряглось.

— Это вы просто неуч.

— Сакурако-сан!

Положение становилось все более шатким. Чтобы разрядить атмосферу, я поспешно встал между ними.

— Видите ли, у Сакурако-сан есть дядя, который работал судмедэкспертом, и благодаря этому она очень хорошо разбирается в костях. Да и вообще, она занимается изготовлением анатомических экземпляров.

— Судмедэкспертом? — офицер, смотревший на нас с явным подозрением, еще сильнее сморщил лоб.

— Да, если быть точным, он был преподавателем на кафедре судебной медицины в университете и проводил вскрытия по запросу полиции. Сейчас он уже пенсии из-за болезни.

Я посмотрел на Сакурако-сан, но она уже полностью потеряла интерес к Ямаджи-сану и с любопытством разглядывала найденную челюсть. Я осторожно назвал имя дяди, подумав, что офицер мог хотя бы его слышать.

В этот момент выражения лица Ямаджи-сана резко изменилось.

— О-о! Вы же говорите про сенсея?

— А, вы знаете его?

— Знаю ли я… Это же знаменитый специалист!

Видимо, авторитет дяди был весомее, чем я предполагал. Ямаджи-сан пробормотал: “Значит, вы его племянница. Неожиданно”, и снова поклонился нам (точнее, Сакурако-сан). Я же до сих пор нетерпеливо ждал, чтобы у меня забрали кость.

— Потому, я и уверен, что Сакурако-сан права.

— Хм… Ну раз вы так говорите, мы займемся этим, но сейчас у нас другой инцидент поблизости, все заняты.

— Инцидент?

Казалось, офицер Ямаджи наконец решил забрать часть черепа. Когда он всё-таки протянул руки, я поспешно, довольно грубо, передал ему кость. Он не смог правильно ее взять.

— Ай-ай-ай! — почти одновременно я вскрикнул с офицером.

Мы начали перебрасывать челюсть, будто это мяч. Наши попытки поймать его, напоминавшие движение танца ава-одори*, были напрасны – мы уронили кость на песок. Теперь мы точно прокляты.

*Традиционный японский танец из Токусимы.

— Итак, что за инцидент? — Сакурако-сан, словно не видевшая этой нелепой сцены, спокойно подняла находку, стряхнула песок и продублировала вопрос офицеру.

— Э-э, да, совсем рядом нашли хотэки-санов*.

*Эвфемизм (мягкое или иносказательное выражение, используемое для замены грубых, неприятных или табуированных слов), обозначающий мертвое тело. Дословно переводится как “господин Будда”.

— Совсем рядом… в море?

— Именно. Меньше пяти километрах отсюда. Утопленники.

Пот после нашей нелепой игры с челюстью еще не высох, а тут такое рядом… По спине пробежали мурашки. Нам могло не повезти еще больше, если б вместо пары костей нашли бы целое тело.

— Потому я и подумал, что ваша находка может быть связана с нашим делом, и сразу примчался. Так или иначе, за ночь так хорошо кости не счищаются, — горько усмехнулся офицер и больше не пытался взять в руки кость. Несмотря на его спокойный вид, было очевидно, что он не больше меня хотел вновь касаться ее.

— Значит, вы до этого были неподалеку? Просто вы приехали так быстро, что меня изрядно впечатлило.

— Ха-ха-ха, получается, если бы я сейчас промолчал, вы бы решили, что я трудоголик? Какая досада, — с этими словами Ямаджи-сан непринужденно рассмеялся и, оставив челюсть на месте, пошёл к машине.

Несмотря на то, что утопленники не имели отношения к этой части черепа, такую находку всё равно нельзя было игнорировать. Через рацию он связался с коллегами, и вскоре начал осмотр места происшествия.

Нас решили допросить в участке, и мы поехали туда на машине Ямаджи-сана. Хоть это уже третий раз в моей жизни, когда я еду в патрульной машине (и, разумеется, правонарушений с моей стороны не было), почему-то сердце бешено колотится, нервничаю, и появляется чувство, будто я в чём-то виноват. Заметив мое напряжение в зеркале заднего вида, Ямаджи-сан усмехнулся.

— Включить сирену?

— Не надо! Разве ее можно включать без экстренной необходимости?

— Если не превышать скорость и не проезжать на красный, то это считается профилактической мерой – так что никаких проблем.

Ямаджи-сан пояснил, что наличие полицейской машины в поле зрения окружающих само по себе снижает риск возникновения преступлений. В нашей ситуации необходимости спешить не было, тем не менее, он включил мигалки и спокойно повел машину.

Сначала офицер задавал нам различные вопросы: под видом легкой беседы он, вероятно, проверял нас. В отличие от меня, отвечавшего прямо, Сакурако-сан игнорировала большую часть, всем видом показывая, как ей надоело происходящее.

Из желания расшевелить молчаливую Сакурако-сан, или из личного интереса, после небольшой паузы Ямаджи-сан вдруг спросил:

— Так вы, собираете образцы… Ваши скелеты – это те, что висят в школах, болтающиеся реквизиты?

— …Это же не настоящие человеческие кости. Но вообще, я действительно передаю экспонаты в школы и музеи, — фыркнула Сакурако-сан.

Когда зашла речь об объекте ее любви, она оживилась. В зеркале я увидел, как губы Ямаджи-сана искривились в самодовольной ухмылке. Похоже, офицер был куда проницательнее, чем показался изначально.

— О, кстати, в местном музее я видел скелет лисы.

— Крупные экземпляры приходится собирать, просверливая в костях отверстия – это долго и трудоемко, потому я не люблю такими заниматься. А вот животных, которые помещаются в котел, я часто обрабатываю и передаю в школы. Университеты тоже иногда высылают заказы.

— В котёл!? — Ямаджи-сан вскрикнул от неожиданности.

Я его прекрасно понимал – до знакомства с Сакурако-сан я тоже не знал о таком способе.

— Мясо мешает, верно? Если хорошо проварить, в зависимости от размера, через несколько дней плоть легко отделяется.

— О-о… Я думал, их растворяют в химикатах или закапывают в землю.

— Закопать и отдать на обед плотоядным насекомым – тоже вариант, но требует времени. Например, жуки дерместиды едят мышцы, но не связки, поэтому можно получить соединенные кости. Увы, жир так не удалить.

— Он в будущем доставляет неудобства?

— Главная проблема – внешний вид. Белоснежные кости выглядят куда привлекательнее. Тем более, если жир остаётся, появляется характерный органический запах.

То есть пахнет гниением, очевидно.

— Хе-е-е… — протянул Ямаджи-сан с видом искреннего интереса.

Не ясно, притворялся он или нет, но Сакурако-сан, кажется, это очень польстило.

— При создании образцов я использую разные химические соединения – например, раствор для чистки зубных протезов. Но обычно плоть реагентами не растворяю. Да и закапываю в землю только крупных особей, не влезающих в котел. Занимает много времени, да и кости после этого сложно собирать. Потому, если животное помещается в котел, я снимаю шкуру, удаляю лишний жир, разделываю на куски, помещаю в марлевые мешки, чтобы не потерять, и варю. Это самый эффективный метод.

— Разделываете на куски… — офицер сначала слушал внимательно, будто хотел расширить свой кругозор, но сейчас стало ясно, что он уже на пределе.

Однако, Сакурако-сан, войдя в поток, продолжала свою речь, и выражение лица Ямадзи-сана помрачнело. Неудивительно: если разговор идёт о мёртвых животных, разделке их туш, мешках и варке костей, то подобное трудно для восприятия кем-то заурядным.

Я в курсе того, что она не убивает их, но расчленение всё равно ощущается, как некое табу, несмотря на то, что Сакурако-сан точно скажет: “Это как обычная готовка”.

— Ладно, в любом случае, возвращаясь к теме – полагаюсь на вас. Вероятно, это убийство, — подытожила Сакурако-сан.

— Убийство? Это можно определить только по одной кости? — офицер удивленно ахнул, и Сакурако-сан объяснила ему тоже, что и мне до его приезда.

Выслушав, он протянул: “Ну и ну”, затем, будто меняя тему, ткнул в окно:

— Вон там. О чем я упоминал ранее. Парное самоубийство*.

*В оригинале было 心中 (“синджю”), на русский переводится как “единство сердец”. Это совместное самоубийство двух влюбленных, которые не видят другого способа остаться вместе.

— Самоубийство?

— Да. Мужчина и женщина. Они крепко связали друг другу руки.

— Остановите машину, — внезапно приказала Сакурако-сан.

— …Что? — мой с Ямаджи-саном голоса слились воедино.

— Если тела еще на там – я хочу их увидеть.

— Это невозможно.

— Я не помешаю. Только посмотрю, — Сакурако-сан, как ребенок, начала трясти заблокированную дверь.

— Сакурако-сан, нельзя, — я поспешно остановил ее, получив в ответ взгляд полный презрения.

— Это глухая провинция, тут не бывает чего-то криминального. Мы, конечно, проверим, но всё очевидно – это двойное самоубийство. Начальство с нами солидарно. С телами хотят разобраться быстро, но криминалисты задерживаются…

— Почему вы сразу пришли к такому выводу?

— Он напрашивается сам: они крепко привязаны руками друг к другу.

— …Понимаю. Но пока существуют люди как таковые, преступления будут совершаться: и в городе, и в деревне. Где бы ни находились эти двое, убийство всегда будет иметь место быть.

— Это да, но…

— Только взгляну. Никак не помешаю.

— Ха-а… — лицо офицера выражало крайнюю растерянностью.

Просьба, действительно, выходила за рамки дозволенного. Тем не менее, к моему удивлению, под напором Сакурако-сан он все же остановил машину.

— …Минута, ладно? — вырвалось со вздохом из уст Ямаджи-сана.

Сакурако-сан сияюще улыбнулась, и, кажется, офицер теперь был не так уж и недоволен. Ее улыбка и вправду невероятно обаятельная.

— Эм, это точно правильно?

— Такое не разрешается, но… пусть проверит возможную связь с вашим случаем…

Покоренный убийственной милотой Сакурако-сан, офицер разблокировал дверь. Я отнесся с беспокойством к решению Ямаджи-сана. Мне стало не по себе, но так как мы в небольшом населенном пункте, а за нами нету никаких прямых подозрений в чем-либо, возможно, он просто ослабил бдительность.

Что касается меня, я категорически не хотел видеть тела умерших, но мысль о том, что Сакурако-сан там будет одна вызывала дискомфорт, потому медленно пошел следом. На месте происшествия стоял полицейский средних лет с таким лицом, будто он разжевал горького жука. Находясь за желтой лентой, он смотрел на нас.

— Чего случилось? — спросил он Ямаджи-сана.

— Не-е~, просто… вдруг, если их находка как-то связана, то стоит проверить.

— Находка? Так там же только одна-две кости.

— Осмотр не повредит.

Игнорируя этот разговор, Сакурако-сан самовольно зашла за ленту.

— Эй, стойте, посторонним вход запрещен! — полицейский остановил меня, когда я попытался последовать за ней.

Благодаря нему, мне не удалось напрямую увидеть мертвецов. Сакурако-сан же, уставившись на два уже начавших разлагаться трупа, без всякого сомнения сорвала синий брезент, после чего свистнула.

— Состояние хорошее. Еще не вздулись. Похоже, в воде были недолго.

— Куджо-сан!

— Зачем ты их привел!? — рявкнул полицейский на Ямаджи-сана, который, взвизгнув, позвал Сакурако-сан.

Та, как обычно, натянула резиновые перчатки с характерным звуком и надула губы.

— Я же сказал – трогать нельзя! Хватит! Давайте уже уйдем, это уже совсем бессовестно! — повысил я голос, а Сакурако-сан в ответ лишь сморщила нос, явно недовольная.

В добавок к этому, мне приходилось не позволять организму блевать от запаха разложения, напоминавшего протухшую рыбу.

— Ну и упрямый же ты человек.

— Сакурако-сан, вы совсем себя не сдерживаете!

Пока я ворчал, она все же сдалась и вернулась, принеся с собой сильную трупную вонь. Ненавижу это: запах смерти легко въедается в одежду.

Расслабленный Ямаджи-сан кланялся своему коллеге средних лет. Бедняга, наверняка получит выговор. Косо глянув на них, я повернулся к Сакурако-сан. Ужас, какая отвратительный запах.

— Блин, теперь не смогу поесть сегодня! — я поспешно достал из сумки карманный спрей-дезодорант.

Несколько раз пшикнув своим незаменимым средством на Сакурако-сан, я заставил ее скорчить лицо. Даже если ей это не нравится, я и не думал останавливаться.

Я понимал, что смысла от этого немного, ведь мне еще предстоит ехать с ней в тесном пространстве, но нужно было хотя бы на чуть-чуть, но уменьшить вонь.

Я обрызгал ее с ног до головы, и когда она чихнула, то сказал:

— Ладно, пойдемте обратно к машине.

— Кстати… — шмыгнув носом она внезапно остановилась, — Можно задать один вопрос?

— Да? — спросил раздраженной повышающейся интонацией полицейский.

— В руках.

— Э? В руках?

— Тела. Они что-то сжимают? Водоросли, песок?

— У них ниче нет. А что? — он ответил характерным для хоккайдского диалекта “наммо”, вместо стандартного “нанимо”.*

*В оригинале фраза выглядит так: 「なんも持ってませんが、何か？」

Шотаро говорит о том, что полицейский употребил разговорное “なんも” (наммо), вместо обычного “なにも” (нанимо), что аналогично “ниче” и “ничего” на русском. Причина, соответственно, та же – упрощение произношения. В зависимости от диалекта интонация может разнится.

— Уверены?

— А вы назойливы.

Понимая, что такими темпами участь Ямаджи-сана становится все более незавидной, я легонько хлопнул Сакурако-сан по спине.

— Сакурако-сан, хватит.

— Ладно, я в целом поняла.

— Что?

— Пойдемте. Поскорее закончим и пообедаем.

Сама остановила патрульную машину и сама же сейчас шагает к ней. Мы с Ямаджи-саном переглянулись и бросились за ней.

4

— Это не двойное самоубийство, — такими были ее первые слова, когда мы сели в машину.

— Что?

— П-почему вы так думаете?

Когда мы с Ямаджи-саном снова переглянулись, она фыркнула и усмехнулась, словно мы были умственно отсталыми. Наверное, она удивлялась тому, как мы не поняли очевидного.

— Узел был слишком аккуратный, да и завязан чересчур туго.

— Разве… не для надежности?

— На мужчине часы были на левой руке. Конечно, есть люди вроде Наоэ, носящие их на ведущей, но все же большинство надевают на противоположную. Да и по расположению ремня и узлу галстука – хоть это и не абсолютный показатель – он, скорее всего, был правшой. Однако, его правая рука связана с женщиной. Разве это не странно? Если бы он кого-то связывал, то делал бы это основной рукой, и она осталась бы свободной.

— Может, связывала женщина? — сказал Ямаджи-сан, глядя на часы на своей левой руке.

До этого он держал шариковую ручку в правой, так что, полагаю, он правша.

— Такой вариант исключать нельзя. Но если они действительно связывали руки так, чтобы их нельзя было развязать даже после смерти, разве не мужчина, обладающий большей силой, должен был сделать это? Если это было осознанное решение, принятое по взаимному согласию, то, логично, что именно он занимался этим.

И вправду, если они хотели умереть вместе, то должны были затянуть узлы максимально туго, что, обычно, мужчине сделать легче, чем женщине.

— А если предположить, что мужчина был против?

— Он бы сопротивлялся. Мужчина весит около 85-90 кг… Даже если бы его оглушили, женщине одной было бы слишком сложно дотащить его до сюда, связать руки, и прыгнуть с ним в море, не так ли?

— Но разве она не могла проплыть с трупом в воде?

Сакурако-сан покачала головой.

— Здесь мелководье.

— Точно… Дно каменистое и протяженное, совсем не подходит для плавания. Местные даже предлагали закрыть пляж как опасный, но тогда получится, что в приморском городке нельзя купаться… — сказал Ямаджи-сан, будто оправдываясь.

— Не заметил еще чего не обычного?

— Что именно?

— Они использовали булинь, но веревка была затянута вверх.

Булинь – король узлов, самый надежный.

Его легко можно завязать и развязать, но при этом он прочный и надежный. Часто используют для швартовки лодок. Я научился ему у одного рыбака, когда в очередной раз выбирался на с дедушкой на его хобби.

— Но булинь… обычно и завязывают вверх, — высказывал я сомнение, показывая в воздухе, как вяжется узел.

— Безусловно. Но попробуй представить, как завязал бы его на себе.

— На себе…?

Я попробовал воспроизвести это действие. Одна рука свободная – вторая должна завязать узел на запястье. Но чтобы мне затянуть узел, нужно тянуть веревку вниз. На трупах она затянута вверх. Слова Сакурако-сан о том, что это не самоубийство, вдруг стали вселять в меня страх. Хотя, возможно, они вместе завязывали? Я продолжил мысленно экспериментировать с воображаемой веревкой.

Вдруг меня осенило.

— …Когда руки направлены ладонями друг к другу, узел получается перевернутым…

В отличие от обычного прямого узла или банта, булинь затягивается не горизонтальным натяжением, а пропусканием петли вверх, потому узел приобретает 8-образную форму с выраженной верхней и нижней частью.

— Верно. Если завязываешь свои руки, веревка тянется в направлении ладоней. Значит, с нашей точки зрения, узел на опущенных руках должен иметь натяжение вниз.

— Вообще, можно завязать, потянув веревку и на себя, но это крайне неудобно. Нет смысла специально усложнять себе задачу…

— И еще. Не стоит делать поспешных выводов, но обычно, при утоплении смотрят на две детали. Первая – держат ли они что-то в руках. Утопающие часто инстинктивно хватаются за что-нибудь: траву, гальку, водоросли. Даже если добровольно идешь на смерть, тело рефлекторно будет цепляться за жизнь. А в случаях, подобных нашему, характерно, что самоубийцы часто сжимают в руках волосы партнера.

— Волосы…

— Предсмертные страдания, видимо, сильнее даже любви. Хоть они и могли выбрать общую кончину, но когда настал момент, каждый готов был утопить другого лишь бы выжить. Таков инстинкт, — сказав это, Сакурако-сан подавила короткий смешок.

Ни я, ни Ямаджи-сан не находили в этом и намека на юмор. Мы переглянулись и опустили глаза.

Инстинкт выживания, безусловно, силен – он и должен быть таким. И всё же мысль о том, что люди топят друг друга в борьбе за жизнь, была невыносимо жалкой и печальной.

— …Вы проверили, было ли у них что-нибудь в руках?

На мой вопрос она улыбнулась, настолько беззаботно, что трудно было поверить, что мы говорим о разлагающихся телах.

— А вторая деталь – область вокруг рта.

— Рта?

— Легкие начинают выделять слизь при попадании в них воды. Она смешивается с воздухом, образуя белую пену, которая выделяется изо рта и носа. У этих двоих не было ничего в ладонях – и никаких следов пены.

— …

Глухой стук… Взглянув на водительское сиденье, Ямаджи-сан молча уткнулся лбом в руль.

— Вы правы… ничего такого действительно не было, — пробормотал он с горечью, и из его груди вырвался тяжелый вздох.

— Если подытожить, то мы должны рассматривать версию, что третье лицо убило их, связало им руки и сбросило в море. Пуговицы на одежде жертв еще на месте, в воде они пробыли недолго.

— Но… как вы можете утверждать такое, осмотрев тела всего за чуть более минуты? — голос Ямаджи-сана, в котором смешались раздражение и потрясение, выдавал то, что у него на уме: его первоначальный вывод о двойном самоубийстве мог быть ошибочным.

— Всё просто. В отличие от вас, я хочу, чтобы эти тела оказались жертвами убийства.

— Сакурако-сан, это неприемлемо! — не смог сдержаться я.

Она словно радовалась несчастью погибших.

— Но это правда. Пожалуй, слово “хочу” не совсем подходит. Люди – не дикие звери. Увы, человеческие трупы просто так на улице не лежат. Поэтому, когда я все же натыкаюсь на тело, я сразу предполагаю неладное. Конечно, смерть может быть и естественной, но я изначально смотрю на это с подозрением. В этом и проявляется различие между нашими подходами. Если бы провели вскрытие, то по наличию воды в легких, цвету трупных пятен и витальной реакции тканей*, стало бы очевидно, что это не утопление. Но в наше время судмедэкспертов не хватает, да и полиция, похоже, не сильно жалует расследования. Если дело с первого взгляда похоже на самоубийство, то вы закрываете дело, как “суицид”, не утруждая себя перепроверкой. Кто же любит лишнюю работу? Раз уже есть версия о парном самоубийстве, то зачем копать глубже? Вот в чем наша принципиальная разница.

*Ответ тканей на различные воздействия, такие как травмы, инфекции или другие неблагоприятные факторы при жизни организма. Эти реакции могут включать в себя воспаление, регенерацию, а также адаптацию к условиям окружающей среды.

— Вы хотите сказать, что мы, полиция, не хотим раскрывать преступления?

— Я лишь говорю о системе. Конечно, есть и дотошные следователи. Я не о конкретных людях… А что вы скажите, офицер Ямаджи? Вы ведь тоже решили, что раз похоже на самоубийство – значит и проверять нечего. Но… кажется вас все же что-то смутило? В противном случае, вы бы не подпустили меня осматривать тела, не так ли?

— …

Ямаджи-сан не ответил. Его молчание я расценил как согласие.

— Что ж… — вздохнула Сакурако-сан, — доставка тел судмедэкспертам – история непростая. Бюджетное финансирование ограничено, и каждое вскрытие приносит убытки. Определение точной причины смерти стоит около 200,000 йен, а иногда даже больше. Государство компенсирует лишь 70,000. Во многом все зависит причастных к процессу, их чувства справедливости и желания докопаться до истины.

Она пояснила, что существует три типа вскрытия. Судебно-медицинское производится при подозрении на насильственную смерть. Административное – при неясной причине, без явных следов на преступление. Патологоанатомические – по инициативе самих врачей, например, когда пациент умирает во время операции.

— В случаях, вроде нашего все зависит от полиции – классифицировать дело как судебное или административное. В Японии нет должности “коронер*”, административные вскрытия производят “надзорные врачи**” – они есть только в Токио и трех соседних префектурах. Потому, обычно телами занимаются профессора судмеда из ближайших университетов… Вроде моего дяди.

*Это должностное лицо, занимающееся расследованием обстоятельств насильственной, скоропостижной или подозрительной смерти.

**監察医 – специфический японский термин, обозначающий госсудмедэксперта, проводящего административные вскрытия.

— Всего 70,000 йен? Это же так мало, разве нет?

— Верно. Пресса любит критиковать полицию за падающий процент раскрываемости преступлений, но проблема глубже – само государство, видимо, не хочет всерьез браться за это. Как я уже сказала, судмедэкспертов не хватает, а при совершенно неясной причине смерти могут не вскрывать тело в принципе – достаточно написать в заключении “сердечная недостаточность”. И даже если возникают сомнения в правдивости парного самоубийства, то для полиции это не проблема. Оспаривать выводы судмедэкспертизы могут только родственники погибших, — Сакурако-сан легонько посмеялась, но ни я, ни Ямаджи-сан не разделяли ее веселья, — …Но это убийство. Не забываем про булинь. Так вяжет тот, кто хорошо знаком с морскими узлами: пожарные или рыбаки, возможно альпинисты. Впрочем, научиться так связывать может любой.

Узел, действительно, не такой сложный – сам его использую, когда рыбачу… Тем не менее, это не самый распространенный способ связывания чего-либо. Даже Сакурако-сан научилась узлу именно от меня: для газет и журналов булинь идеален. Логично предположить, что убийца, так или иначе, взаимодействовал до этого с канатами или лодками.

— У жертв разные обручальные кольца. Значит, у каждого была своя семья. Если признать их смерть, как суицид, то родственники, наверняка, просто замнут дело. Неплохая задумка, но реализация примитивная. Вскрытие без проблем покажет было ли утопление. Хитро, но не умно… Хотя, мне-то что? Это кости все равно мне не достанутся.

Сакурако-сан удовлетворенно сложила руки за головой и откинулась на сиденье. Ей важно было добраться до самой сути – моральная оценка деяния не вызывала у нее ни малейшего интереса.

— Если вы, полиция, хотите списать это дело, как самоубийство и избежать лишней работы, то что ж, ваше право.

— Нет… мы учтем ваши доводы.

Ямаджи-сан несколько раз стукнул лбом о руль, будто ругая себя, затем, с неподъемным вздохом, нажал на педаль газа.

— Вы странный полицейский. С таким подходом, по карьерной лестнице вам не продвинуться.

— …Возможно.

— Вообще странно, что убийца решил сымитировать добровольный уход из жизни, будто мы живем в эпохе Эдо*. Сейчас уже никто не станет связывать друг друга и бросаться в воду. Есть же намного более эффективные методы: сероводород, угарный газ.

*1603-1868 гг.

Я хотел было высказать согласие, но промолчал. Не стоит ранить Ямаджи-сана еще сильнее.

Остаток пути до участка мы провели в тишине. Прежде такой дружелюбный Ямаджи-сан общался с нами официально-холодным тоном. Было досадно – я уже начал ему симпатизировать. Но чего еще было ожидать? Сакурако-сан умеет мастерски отталкивать от себя людей.

После того, как мы закончили, было крайне неловко перед ним, потому я сказал, что мы вернемся на такси, но в итоге Ямаджи-сан довез нас прямо до машины Сакурако-сан.

По пути мы изредка прерывали молчание.

Когда до пляжа оставалось совсем немного, Ямаджи-сан вдруг хрипло сказал:

— Спасибо за вашу помощь сегодня.

— Нет, это мы вас побеспокоили, — я поспешно поклонился.

Ямаджи-сан грустно улыбнулся, глядя в зеркало. Сначала я подумал, что он показал улыбку мне, но, видимо, его взор был направлен на Сакурако-сан.

Она, будто не замечая нас, слушала музыку через iPod. Она любила хэви-метал, потому, вероятно, нас не слышала.

— Сакурако-сан, — мне стало жалко Ямаджи-сана, потому я толкнул ее локтем.

— …Что?

— Ямаджи-сан хотел вежливо попрощаться, надо хотя бы послушать.

— Попрощаться?

— А, нет-нет! Ничего особенного…

Ямаджи-сан вновь замолчал. Я пожалел, что, наверное, излишней заботой подкосил ему настроение, но когда мы остановились за машиной Сакурако-сан и вышли, он снова улыбнулся:

— Извините, что задержал вас надолго, — сказал он благодарным тоном, — Вы ведь еще не обедали?

— А?

Я посмотрел на телефон: было уже три часа.

— Если хотите куда сходить, то рекомендую ресторан моего друга. Суши. Еда средняя, но я попрошу, чтобы он как следует постарался. Будь у меня возможность, то я бы к вам присоединился, — лицо Ямаджи-сана наполнилось сожалением.

Даже после того, как я с Сакурако-сан сели в ее автомобиль, Ямаджи-сан остался на месте. Мы опустили окна машины, чтобы попрощаться, и он, положив руку на дверцу, с более мягким взглядом, чем при встрече, сказал:

— Если у вас получится, приезжайте снова.

— Ну… Кости – на тебе. Если их хозяин не найдется, то пришлите мне, — из уст Сакурако-сан было неясно, является ли это просьбой или обычной шуткой.

Ямаджи-сан засмеялся, решив что это проявление ее своеобразного юмора, но, вероятно, она не полагала, что на ее слова будут так реагировать. Похоже, она до сих пор очень хочет эту челюсть и фрагмент теменной кости.

— Спасибо за сегодня, — когда я попрощался, Ямаджи-сан выглядел грустным.

Казалось, он хотел еще что-то сказать. Я не поднял окно и толкнул локтем Сакурако-сан, и с удивленным она посмотрела на нас. Наконец, Ямаджи-сан, слегка облизнув губы, и, как будто набравшись решимость, кивнул сам себе и сказал:

— …Даже после ухода на пенсию вашего дяди, здесь, на Хоккайдо, его называют “богом судебной медицины”. …Куджо-сан, а вы не думали продолжить его дело?

— Мать была против.

— Если позволите так грубо выразиться, даже мне было бы неприятно, если бы моя дочь периодически ковырялась в трупах, так что тут ее я понимаю.

— Правда?

— Ну да… Но… жаль, — Ямаджи-сан тяжело вздохнул, словно выдыхая всю горечь этих слов, — …Безусловно, никто не любит лишние заботы. Но если бы удалось доказать, что смерть наступила не по их инициативе, родственники были бы счастливы. Мы, рядовые полицейские, мало что решаем… Но в этом случае я сделаю все возможное. Кто бы что ни говорил, но я не позволю списать это дело в утиль.

Эти слова, будто вырванные из самых глубин его души, засели в моем сердце. В них чувствовалась непоколебимая воля — бросить вызов системе и любой ценой поймать виновного.

— Изменили супругам, да еще и парное самоубийство… Какой позор для семей, — пробормотав это, Ямаджи-сан поднял глаза к небу, затем пожелал нам беречь себя, после чего отошел от машины на несколько шагов.

Kangoo плавно тронулся с места.

Когда автомобиль начал движение, он поднял правую руку, подобно воинскому приветствию, а затем низко поклонился. Его голова была, пока мы не скрылись за поворотом.

5

Ресторан, который порекомендовал Ямаджи-сан, оказался не просто “средним”, а действительно хорошим.

Я заказал кайсэндон, то есть блюдо с рисом, покрытым живыми креветок, маринованными в соевом соусе; свежайшим, только что пойманным сладким морским ежом, не вымоченного в борной кислоте* или квасцах*, и щедро усыпанным кусочками упругого осьминога. Сакурако-сан же, непринужденно выбрала суши. Когда я попытался расплатиться за еду, меня вежливо остановили, сказав, что это за счет Ямаджи-сана… Мне стало неловко. Надо было есть скромнее.

*Раньше ими могли обрабатывать морепродукты для их сохранности, целости, или создания особой фактуры, но из-за токсичности этих веществ их запретили использовать в качестве консервантов.

— Как-то так получилось, что наш поиск костей закончился ничем, верно?

— Да.

— Что теперь? Купим сладких креветок и поедем домой?

— Настроение на нуле. Похоже, больше ничего не остается.

После запоздалого обеда мы купили в магазине, располагавшемся рядом с сакэварней “Кунимарэ”*, целый контейнер прозрачных креветок. Обошлось все в 3,000 йен – невероятно дешево.

*Реально существующее место, работающее с 1996 года по сегодняшний день.

Не вытерпев, я достал одну, прекрасную, будто драгоценный камень, креветку и она резко щелкнула меня хвостиком по пальцу. Сдирать с нее панцирь живьем казалось для меня довольно жестоким, к тому же он так плотно прилегал к телу, что снять его было проблематично. Когда я, наконец, отправил прозрачное мясо в рот, мир словно перевернулся. Даже без соевого соуса, с привкусом морской воды, это было восхитительно. Заместо той привычной сладости был сильно ощутимый аромат. Мясо было не просто упругим, а прямо-таки пружинистым, доставляя необычайное удовольствие.

Не в силах удержаться, я тайком съел несколько особо вкусных креветок, на что Сакурако-сан изначально удивленно воскликнула: “Ты уже ешь?”, но после мне пришлось очистить больше двадцати штук и для нее. Если быть неосторожным при снятии панциря, то можно оторвать хвост вместе с половиной тела. Все неудачные попытки отправлялись ко мне в рот. Несмотря на свою сытость, я умудрился запихнуть в себя еще целую кучу креветок, из-за чего после, погруженный в чувство сытости и странной усталости, вяло наблюдал за проплывающими мимо пейзажами. Если бы не сегодняшнее происшествие, я бы ощущал счастливое чувство насыщения, но, к сожалению, на душе была лишь горечь.

— Кстати, Сакурако-сан, почему вы слушаете только такую музыку? — невольно вырвалось из моих уст.

Мне хотелось спать, но сон все не наступал. Одна из причин – оглушающий металл, гремящий из автомобильный стереосистемы, к который был подключен iPod. Шум вызывал у меня раздражение.

— Как почему? Нет более прекрасного голоса чем у его превосходительства Диабеля*, и нет группы лучше, чем Seiki Mk-II*. Это же очевидно.

*Seikima II – японская хэви-метал группа, основанная еще в 1982 году, официально распалась 31 декабря 1999 года. Возможно, автор не хотел напрямую указывать на группу, потому слегка видоизменил название и псевдоним лидера группы, “デーモン閣下” или Demon-Kakka (о-хо-хо-хо-хо), что можно перевести как “Его демоническое величество”.

— Ха-а…

Разве классика не является чем-то присущим для людей ее статуса? Отчаявшись понять неизменно непостижимый вкус Сакурако-сан, я сдался и слегка откинулся на сиденье. Машина ехала вдоль береговой линии, по старым улочка рыбацкого городка. Кажется, это место даже использовалось в качестве съемочной площадки для какого-то фильма… Думая об этом, я рефлекторно посмотрел на ближайшую автобусную остановку, когда машина остановилась на светофоре.

— …Эм.

— Что такое?

— Подождите секунду, там, на крыше!

— Что там?

— Посмотрите, вон там…

Попросив в спешке остановить автомобиль, она с недоумением припарковалась на ближайшей стоянке. Убедившись, что Сакурако-сан неторопливо следует за мной, я подбежал к остановке.

Там, на деревянной крыше, напоминавшей сторожевую будку, лежал какой-то белый пушистый комок. Приблизившись, мое предположение переросло в уверенность. В действительности, это был не комок, скорее, труп какого-то мелкого животного.

— Хо! — увидел это, Сакурако-сан издала звук, похожий на крик совы, и рукой указала мне присесть.

— Чего?

— Поднимешь на плечи.

— Э-э-э?

Сакурако-сан обладала хорошим телосложением, но худой она не выглядела. Талия тонкая, ягодицы казались подтянутыми, но она была высокой, в добавок хвасталась (?), что у нее здоровые и крепкие кости. Поэтому, простите за грубость, Сакурако-сан была тяжелой.

— Быстрее.

— Хорошо…

Мои опасения были ей безразличны: она нетерпеливо притопывала ногой. Как бы далека не была Сакурако-сан от деликатности, я не мог прямо сказать женщине, что она нелегкая. Мне и самому такое говорить не хотелось, потому я неохотно опустился на колени.

— Тогда, прошу…

Внезапно длинные ноги Сакурако-сан перекинулись через мою шею.

— Ладно, поднимай.

Как я и полагал, она оказалось весомой. Несмотря на ее “ладно”, мне было совсем не хорошо. Однако, сейчас поздно отказывать, да и я ведь мужчина. Опершись одной рукой и коленом о землю, я попытался медленно поднять таз, но Сакурако-сан чуть не упала.

— Аккуратнее! — сверху раздался недовольный голос.

Несмотря на это, ухватиться за ее бедро было слегка стыдно и я колеблелся. Увы, сегодня ничего не поделаешь. Я убедил себя, что не из-за каких-то низменных побуждений, после чего ухватился таки за нее.

— Уг-ги-ги-ги-ги… — собрав все силы, я поднялся.

— Какой же ты слабый.

— Пожалуйста, не говорите так…

Всё-таки Сакурако-сан трудно подъёмная. Кажется, сейчас сломается шея или вывихнется плечо. Однако, мысль о том, что ее ягодицы покоятся на моих плечах, была, пожалуй, не такой уж и плохой.

— Хорошо, можешь спускать.

— Вы достали?

— Ага, без проблем.

Проблем как раз хватает… Цепляясь за стену автобусной остановки, я опустил Сакурако-сан на землю, и в нос уже во второй раз ударил трупный запах.

— …Уп-п.

— Маленькая собачка.

Разложив белый комочек шерсти на капоте машины, Сакурако-сан удовлетворенно фыркнула.

— Всё-таки тело животного…

Похоже, мы нашли мальтийскую болонку. Белая курчавая шерсть, будто овечья, слиплась от вытекшей из тела жидкости. В качестве доказательства необратимой смерти на ней копошились насекомые, глазные яблоки полностью потускнели, а из-за рта безвольно вывалился изменивший свой цвет язык. Похоже, благодаря теплой погоде, разложение быстро прогрессировало. Я начал ощущать резкую ужасную вонь, от которой меня чуть не вырвало съеденными ранее креветками.

— Почему здесь…

— Нет одной задней лапы.

— Точно, и ошейник на ней, — пока я бормотал, глядя на этот маленький комок, явно живший раньше в домашних условиях, Сакурако-сан достала из сумки большой герметичный пакет.

— Угу. Впритык, но войдет.

— Сакурако-сан!?

— Чего? Неужели ты снова собираешься сказать, что я не должна это забирать!?

Ошарашенный тем, что она начала быстро засовывать щенка в пакет, я невольно хлопнул по капоту!

— Конечно! Если у него есть хозяин, он, может быть, ищет его!

— Мне-то какое дело.

— Нашел его я.

— Чего?

— Раз уж заметил его я, то и поступать с ним могу как захочу. Иначе, я и кости того тюленя домой заберу!

— …

Сакурако-сан отвернулась от меня с надутым видом, но когда я взглянул на нее с суровым выражением лица, она тяжело вздохнула и протянула мне пакет с трупом щенка.

— Ну ты и тип! — игнорируя ее ворчание, я, задержав дыхание, потянулся к шее щенка.

Хоть и желание прикасаться не было, других вариантов я не видел. Осторожно сняв ошейник, я увидел на его обратной стороне надпись “Нана” и рядом выцветшие десять цифр, начинающиеся с 0164. Телефонный код Асахикавы – 0166, так что Машика, расположенный не так уж и далеко, наверняка имеет схожие цифры.

— Так и есть. На обратной стороне ошейника… это, наверное, номер телефона.

— Вот и славно, — безразлично буркнула Сакурако-сан. Я горько усмехнулся и, набрав написанный номер на смартфоне, благополучно дозвонился.

Нана действительно оказалась потеряшкой. Кое-как успокоив и уговорив недовольную Сакурако-сан, мы направились к дому хозяина.

6*

*陸 в значение числа 6 употребляется лишь в определенном контексте, более общее значение: “суша, земля, континент”.

Дом находился в десяти минутах езды от автобусной остановки.

— Ах, правда. Это Нана.

— Нана, ага*.

*В оригинале присутствует обращение “お父さん”, что на русский дословно переводится, как “папа, отец”. Думаю, вам ясно, что в прямом переводе оно не используется, так что, судя из информации в Интернете, оно соответствует нашему старославянскому обращению, например, собственно, “отец”.

Встретившие нас супруги лет пятидесяти, увидев щенка, бережно завернули его остывшее тельце в полотенце, обняли его и зарыдали.

— …Он лежал на крыше автобусной остановки вдоль дороги.

— Как в такое место!?

Вероятно, мужчина* имел “как он там оказался?**”. Заметный резкий диалект, характерный для приморских районов.

*Шотаро называет его “おじさん” (оджи-сан), в данном случае используется для вежливого обращения к мужчине, обычного среднего или пожилого возраста.

**В оригинале диалектное「なしてそったら所に」, что соответствует стандартному「どうしてそんな所に」

— Ну… — начал я, но Сакурако-сан резко сказала: “Птицы”.

— Птицы?

— Скорее всего, вороны или коршуны.

— А?

— Щенок был для них добычей, но не осилив его вес, они бросили его, оставив у себя в клюве только его заднюю лапу.

— Птица, значит… — мужчина пробормотал это низким стоном.

— Помимо отсутствия лапы, явных внешних повреждений нету. Поскольку недавно был дождь, следов кровотечения не увидеть невооруженным глазом, но, думаю, причиной смерти стал либо геморрагический шок из-за потери одной конечности, либо синдром длительного сдавливания от удара при падении.

— Сдавливания?..

— Внутри мышечных клеток содержится белок под названием “миоглобин” и калий в концентрации в двадцать раз больше, чем в окружающей среде. При сильных ушибах или сдавливании, он в больших объемах вытекает за пределы клеток. Калий способен вызвать остановку сердца: он в больших количествах быстро поступает туда, вызывая шоковое состояние. Это и есть синдром длительного сдавливания.

— То есть… смерть наступает из-за шока?

— Да. Например, бывают случаи, когда люди, находившиеся под обломками, умирают сразу после спасения. Причина та же – синдром. Если человек находится под давлением более двух часов, вследствии чего мог потерять чувствитеотность конечностей, лучше избегать необдуманного вытаскивания. Следует ограничиться согреванием и восполнением жидкости и, по возможности, проводить спасение под наблюдением врача и тому подобное.

Я все понял, но обязательно было говорить подобное перед этими людьми? Глядя на молчаливую пару хозяев Наны-чан, я стал судорожно подбирать слова, чтобы разрядить обстановку, но Сакурако-сан коротко вздохнула:

— …Ну, если перефразировать мной сказанное, то… собаки – существа, обладающие крайне выразительной мимикой. Но глядя на труп этого щенка, мне кажется, у него не такое уж и страдальческое выражение лица. Поэтому, возможно, он умер быстро, не успев ощутить боль в полной мере. Смерть при синдроме наступает спустя сутки, соответственно, и попавший в такую ситуацию страдает примерно столько же. Потому, полагаю, причиной смерти – геморрагический шок. Если так оно и есть, то такое маленькое тело умрет быстро, — прозвучало довольно скромно, вероятно, из-за того, что она стеснялась.

Я почувствовал облегчение, когда понял, что это были непривычные для Сакурако-сан слова утешения. Наконец, женщина* поняла смысл ее слов:

*おばさん (оба-сан). Идентично “оджи-сан”, только для женского пола.

— А-а… — прорыдала она, после чего обняла тело Наны, — Если она* не страдала, то хорошо…

*В оригинале нет четкого указания на пол Наны, но, возможно, ключом к разгадке является обращение “-чан” к щенку, которое было в мыслях Шотаро ранее.

— На прошлой неделе умерла бабушка, а мы, видите ли, были заняты похоронами и всем таким, и когда опомнились, Нана пропала. Эх… Нана больше всего привязалась к бабушке, поэтому, мы думали , что она, может быть, искала ее и пропала.

— Получается, птица ее и утащила, — продолжая слова мужчины, женщина гладила Нану, обернутую в полотенце.

Будто надеясь, что если согреть ее, то душа Наны вернется, или возможно, просто желает хоть немного согреть ее остывшее тело.

— Она постоянно бегала туда-сюда, но чтобы ее утащили! Глупая Нана, глупая! — женщина сказала это, будто ругала неподвижную собаку, но в ее голосе, пропитанном слезами, чувствовалось любовь.

— Может, ей было жаль, что она отпустила бабушку одну… — с грустью произнес мужчина.

Стало ясно, насколько сильно любили Нану в этой семье, и сколько счастья дарила она сама.

— Спасибо, что приехали. Мы вам безмерно благодарны.

— Нет, мне наоборот очень жаль, что пришлось сообщить такую печальную новость…

Супруги поклонились нам, и я поспешно поклонился в ответ.

— Благодаря вам, мы можем похоронить ее вместе с бабушкой.

Наблюдая, как капли слез падали на колени опустившейся женщины, я вдруг пришел к мысли, что за сегодня я поклонился довольно много раз. Всё так или иначе вертится вокруг головы: и челюсть, и сами поклоны.

Никакого смысла задерживать здесь больше не было, но когда мы собрались уходить, пара предложила нам хотя бы выпить чаю. Было неудобно злоупотреблять их гостеприимством, да и Сакурако-сан могла ляпнуть лишнего, так что я отказался, сославшись на то, что мы из Асахикавы и нам пора отправляться, с чем они и согласились. Время уже приближалось к 18:00.

Супруги, чувствуя себя виноватыми, что мы проделали такой путь, несмотря на то, что мы выехали в такую даль намеренно, предложили нам взять с собой хотя бы пару угощений. Подобно Ямаджи-сану, жители Машике оказались довольно отзывчивыми.

— Может, и голову осьминога возьмете? Он очень мягкий и вкусный.

— А… пожалуй, тогда, возьмем.

Мне показалось, что отказываться было бы бестактно, поэтому я решил целиком и полностью принять их любезность: саке тоба* из лосося, сушеный кальмар, замороженный вареный осьминог и соленая маринованная сельдь, который отлично подойдет для супа**… Да уж, Бая-сан, наверное, удивится, когда мы вернемся.

*Вялено-сушеные палочки из лосося, продукт, характерный для Хоккайдо.

**三平汁, или санпейджиру – традиционный японский суп, родом из Хоккайдо, тесно связанный с культурой айнов.

— Как так получилось, что уже теперь мы доставили вам хлопот.

— Да ниче, ниче*.

*Помните “ниче” и “ничего” в речи коллеги Ямаджи-сана на пляже? Тут идентично.

В стандартном японском это означало бы “ничего” или “нет-нет, не за что”, но это диалектное “ниче” содержит в себе неописуемую доброту, как бы говоря “не беспокойтесь об этом” и “всё в порядке”. Мне это очень понравилось.

— Тогда с радостью примем ваши вкусности. Простите, что мы так поздно.

— Уже стемнело, так что возвращайтесь аккуратней.

— Да, спасибо.

— Если еще будете здесь неподалеку – заходите.

— Да, обязательно, — ответив слова женщины, я поклонился первым на прощанье .

Понятия не имел, было ли ее предложение искренни или просто навсего проявлением вежливости, но мне казалось, что повторный визит напомнит им о смерти Наны, так что я даже и не знал, как поступить. И все же, было бы неплохо, если бы мы снова встретились.

7*

*漆, ситуация аналогична, что и с 陸. Общее значение: “лак, лаковое покрытие”.

Обратная дорога в Асахикаву была наполнена странным бессилием.

— Этот саке тоба так восхитителен, верно?

— Угу.

Я не был голоден, но пока мы ехали, от скуки грыз подаренную закуску.

— Какой-то совершенно непредсказуемый день.

— Точно.

— Я как-то странно вымотался.

Развалившись на сиденье, я потянулся. Кости на пляже, тела самоубийц, щенок – день вышел каким-то безумным, а мысли о Ямаджи-сане и хозяевах Наны словно впились осколками в сердце, но я, как ни странно, не чувствовал каких-либо сожалений.

— Получился совершенно бессмысленный день.

— Не говорите так, мы же нашли кости тюленя.

— …Ах да, точно!

Тут Сакурако-сан вспомнила об останках тюленя, найденные мной на пляже, и улыбнулась, подобно распустившемуся цветку. Ослепительная улыбка.

— Составь мне компанию и в следующий раз. Позже, будем искать в лесу – похоже, кости к тебе благосклонны.

— Э-э-э!? Нет уж! Не хочу!

— Хорошо бы найти кролика в хорошем состоянии. Тебе пора научиться извлекать и собирать кости. Руки у тебя ловкие – быстро освоишься.

— Спасибо, не надо.

— Ну же, не стесняйся.

— Да не стесняюсь я, просто не хочу!

— Почему это!?

— Почему… Эй! Лучше смотрите на дорогу и ведите машину! Сакурако-сан!!

Несмотря на то, что она была на месте водителя, Сакурако-сан смотрела на меня, и я, запаниковав, закричал:

— В любом случае, чтобы вы ни говорили, я действительно, определенно, абсолютно точно не пойду с вами в следующий раз!

“Кости к тебе благосклонны” — ну и кошмар. Меня не интересуют скелетные образцы. И уж тем более не хочу искать в каком-то лесу трупы животных!

…Хотя, в итоге мне все равно придется. Сакурако-сан существует в своем ритме.

Спустя несколько дней после этого рыбак, живший неподалеку от места обнаружения тел, был задержан по обвинению в убийстве.

Арест произвели незамедлительно.

Было установлено, что веревка, которой были связаны руки жертв, была на морском узле, который часто использовал рыбак; следы пурпурных пятен, оставшиеся на телах, совпадали с узором платформы его мини-грузовика; также были финансовые разногласия между ним и убитыми. Остальные улики были найдены также быстро.

Прошло полгода. Я уж и позабыл об инциденте в Машике, когда в особняк Сакурако-сан прибыл огромный груз — от того самого полицейского, с которым мы тогда успели немало пообщаться. В коробке, к нашему большому удивлению, находился полный скелет морского льва!

Приложенное к посылке письмо содержало следующее:

Это Ямаджи. Минуло уже полгода с тех пор, как вы внесли неоценимый вклад в расследование.

Извините за поздний отчет. Наверняка вы уже знаете о том, что дело о “парном самоубийстве” завершилось арестом преступника. Прошло все очень гладко, и я до сих пор уверен, что без вашей помощи, Куджо-сан, это было бы невозможно.

Что касается костей, которуе вы нашли: экспертиза установила, что они, вероятно, принадлежали женщине, жившей в период конца эпохи Эдо – начала Мейджи.

Как вы и сказали, Куджо-сан, имеются следы травмы. К сожалению, даже если это и было убийство, срок давности истек, и найти преступника уже не удастся.

В знак благодарности, несмотря на то, что она мне кажется сомнительной, я отправил вам целый скелет морского льва, хоть и совсем детеныша. Мне его передал мой знакомый – потомственный охотник на сивучей (в Машике они наносят серьезный ущерб).

Наш городишко богат морепродуктами и фруктовыми садами. Здесь также есть отличная пивоварня. Если представиться возможность – пожалуйста, приезжайте снова.

И если вдруг вам понадобится помощь, то обращайтесь без колебаний.

Искренне благодарю вас.

Ямаджи Тэрухико*

*輝彦, разбирается на 輝 – “сияние”, 彦 – “юноша”.

— …Он действительно странный, — усмехнулась Сакурако-сан, просматривая письмо.

— Разве? Кажется, он хороший человек.

— Ну… по крайней мере, креветки там были вкусные. Славное местечко.

— Согласен.

Мне вдруг очень захотелось вновь встретится с Ямаджи-саном. Хотя, наверняка, он как раз хочет увидеться с Сакурако-сан.

— У вас есть кости морского льва?

— У меня самой их нету: лишь сделала несколько образцов на заказ.

— В таком случае, хорошо, что они появились.

— …Пожалуй, — прищурившись, Сакурако-сан кивнула и нежно провела пальцем по изгибу белой кости.

— Летом снова поедем туда – поблагодарим их.

— Ты тот еще кадр.

Однако, то что она не отказалась, говорило о ее скрытой заинтересованности.

В итоге, мы сдружились с офицером Ямаджи, и с тех пор в особняк Сакурако-сан несколько раз в год стали приходить деликатесы из Машики: осьминог, сладкие креветки и вишни. А после того, как более она была не в состоянии их получать, посылки отправлялись ко мне.

Каждый год я навещал его, пробовал премиальное сакэ с самого северного завода Хоккайдо, сделанного из подземных вод Шоканбецу, и закусывая креветками, мы раз за разом оживляли рассказы о “подвигах” Сакурако-сан. Но это уже другая история, случившаяся гораздо позже.

Кстати, я всё-таки случайно встретил хозяйку Наны.

“Теперь птицы точно не утащат!”, — сияя, сказала старушка, рядом с которой стоял пушистый самоедский пес по имени Хачи (оказывается, Нана была седьмым питомцем в этой семье), — “Он родился в день годовщины смерти моей бабушки. Смотрите – на одной лапе шерсть чуть коричневатая. Будто Нана переродилась.”

Я потер массивную голову Хачи. В ответ он одарил меня широкой улыбкой. Она была идеальна, потому я не смог сдержать и своей.