Корабль «Ковчег» вздрогнул, когда двигатели перешли в режим гиперпрыжка. Оптимус Прайм положил ладонь на холодное стекло иллюминатора, наблюдая, как Кибертрон превращается в тусклую точку среди звёзд. Его аудиодатчики уловили тихий гул — автоботы в грузовом отсеке перешёптывались, словно боялись разбудить спящего гиганта.

— Мы вернёмся, — пробормотал он, но сам не верил этим словам. Планета, некогда сиявшая как огранённый кристалл, теперь напоминала потухший уголь.

На другой стороне планеты «Немезида» Мегатрона рванула вперёд, оставляя за собой шлейф искажённого пространства. Десептикон вцепился в подлокотники трона, его оптические сенсоры горели кровавым светом.

— Запомните этот вид, — его голос прокатился по мостику, заставляя подчинённых выпрямиться. — В следующий раз мы прилетим с армией, которая…

Внезапно корабль дёрнуло. Сигнализации захлебнулись в какофонии звуков. Нэксайлин, всё ещё прикованный к лабораторному столу, почувствовал, как реальность расползается швами. Его HUD заполонили предупреждения: «Квантовая сингулярность! Временной разрыв!»

Он успел лишь сгенерировать защитное поле, когда пространство вокруг сжалось в иглу. Время превратилось в водоворот цветов — лазурные вспышки сменялись багровыми спиралями. Когда сознание наконец стабилизировалось, первое, что он услышал, был рёв.

Не механический гул двигателей. Не вой сирен. Живой, первобытный рёв, от которого задрожала земля.

Нэксайлин поднялся, счищая с корпуса лианы. Перед ним простирался лес, каких он не видел даже в архивах Кибертрона — гигантские папоротники вздымались к небу, слойчатые стволы деревьев терялись в туманной дымке. Где-то вдали мелькнул силуэт аллозавра, его когтистая лапа вдавила в грязь отпечаток размером с шаттл.

— Юрский период, — пробормотал трансформер, анализируя состав атмосферы. — Земля. Но… на 160 миллионов лет раньше расчётного времени.

Его процессоры заработали на пределе. Вспомнились обрывки данных из ядра Юникрона — древние схемы созидания. Руки сами потянулись к оборудованию, которое чудом сохранилось при падении.

Лабораторию он построил внутри горы, вырезая пещеры плазменными резцами. Стены покрылись кристаллическими панелями, излучавшими мягкий голубой свет. На столе из базальта зашипели колбы с биоматериалом — кровь птеродактиля, шерсть мелких млекопитающих, пыльца гигантских хвощей.

— Совершенство требует жертв, — Нэксайлин ввёл иглу в тело примата, спящего под действием седативов. На экране перед ним танцевали спирали ДНК, переплетаясь с нанокристаллами.

Первый прототип вышел неудачным — существо с когтями раптора и разумными глазами разорвало себя за сутки. Второй образец, усиленный титановым скелетом, уничтожил половину лаборатории, прежде чем Нэксайлин его обезвредил.

Только к сорок седьмой попытке он понял: секрет не в силе. Не в броне или скорости.

— Эмпатия, — прошелестел он, наблюдая, как самка гоминида осторожно трогает цветок. Её пальцы, модифицированные нейро-сенсорами, дрожали, ощущая текстуру лепестков. — Способность чувствовать… вот ключ.

Он назвал их «адамами», в честь древнего кибертронского мифа о первом разумном. Они учились быстрее, чем рассчитывали его процессоры — уже через лунный цикл использовали простейшие орудия, через два — разводили огонь.

Но однажды ночью Нэксайлин заметил нечто странное. Маленькая девочка-адама, та самая, что всегда носила в волосах перо археоптерикса, прижала ладони к кристаллу энергона. И камень… засветился. Слабо, едва заметно, но засветился.

— Так вот ты какое, наследие Праймуса, — трансформер медленно опустился на колени перед ребёнком. Его голос впервые за века дрогнул. — Они не просто существа. Они… проводники.

Где-то в глубине лаборатории загудел генератор, готовый к новому эксперименту. Но Нэксайлин выключил его одним движением руки. Вместо этого он достал голографический проектор и начал показывать звёзды.

— Когда-нибудь, — прошептал он, глядя, как в глазах детей отражаются далёкие галактики, — вы превзойдёте даже своих создателей.