Воспоминание.

Я чувствовал, как ноги подкашиваются, когда на площади началось то, что казалось нескончаемым кошмаром. Толпа вокруг меня гудела, как беспокойное море, но я не слышал ничего, кроме тяжелого гулкого стука своего сердца. Мой взгляд был прикован к фигуре, привязанной к столбу, и я не мог отвести глаз. Мой друг. Человек, которого я знал всю свою жизнь, стоял там, с привязанными руками, окружённый стражей и сухими дровами, сложенными вокруг его ног.

Я ощущал, как в груди поднимается тошнота. Всё это произошло из-за меня. Я не мог скрыть правду даже от самого себя: всё началось с моего предательства. Всё началось с того дня, когда я пришёл к Ткачеву. Он был мудрым стариком, который всегда казался мне справедливым и мудрым, знал, что сказать в трудную минуту. Я пошёл к нему в поисках ответов, надеясь найти успокоение в его словах. Мой друг тогда говорил что-то о милосердии к Изгнанным. Он говорил, что среди них тоже могут быть те, кто ищет искупления, кто не заслуживает жестокой судьбы. Он сказал, что не все Изгнанные злые, что, возможно, даже среди них есть невинные души. В тот момент его слова показались мне опасными, предательскими.

Но почему? Почему я так сильно испугался его слов? Я думал, что знал ответ. С самого детства нам внушали, что Изгнанные — это враги, что они потеряли милость богов и заслуживают только изгнания или смерти. Мы выросли, видя казни и слыша страшные рассказы о том, что они сделали. Для меня и других детей из деревни это стало непреложной истиной, догмой, которой мы не могли сомневаться. Мы смотрели на них, как на чудовищ, и боялись даже упомянуть их имя. Но он, мой друг, он видел что-то другое. Я не мог этого понять, не мог принять. И потому я пошел к Ткачу.

Я решил, что должен что-то сделать, чтобы защитить нас всех. Пошёл к Ткачу и рассказал ему всё. Я думал, что делаю правильное дело, что таким образом защищаю своё королевство от врагов. Старик выслушал меня внимательно, его глаза были скрыты морщинами, но я видел, как его лицо омрачилось. Он сказал мне, что это очень серьёзное обвинение, что мы должны быть осторожны. Я думал, что на этом всё закончится, что мои сомнения развеются.

Но через несколько дней началось расследование. Ткачев, верный своему долгу, не смог молчать. Властям сообщили о моих подозрениях, и вскоре моего друга схватили. Я не мог поверить, что всё зашло так далеко. Они начали допрашивать его, а затем искать доказательства его вины. Моё сердце разрывалось. Я хотел верить, что он не виноват, что всё это — лишь недоразумение. Но когда его привязали к столбу на площади, я понял, что надежды больше нет. Всё это — моя вина.

Я чувствовал, как дыхание становилось всё более тяжёлым, горло сжималось от чувства вины и ужаса. Я был тем, кто первым посеял подозрение, кто дал толчок этой цепочке событий. Я стоял среди толпы, как загипнотизированный, наблюдая, как огонь пожирает сухие дрова, как пламя поднимается всё выше и выше, окружая его тело. Его крики раздавались над толпой, пронзительные и полные боли, они впивались в меня, как острые ножи. Я ощущал, как сердце сжимается от боли, и не мог сделать ни шага, чтобы помочь.

Моя душа словно была разорвана на части, и каждая из этих частей плакала от невыносимой боли. Все эти люди вокруг, собравшиеся посмотреть на смерть, не видели того, что видел я. Они видели врага, предателя, который заслужил свою судьбу. Но я... я видел своего друга, человека, которого я предал, человека, который, возможно, просто хотел лучшего мира. Мои ноги несли меня, как на автопилоте, к месту казни, но я не мог подойти ближе, не мог встретиться с его глазами.

"Почему, Каэлит?" — спросил он тогда, когда его руки были связаны. Его голос, хотя и был слабым, всё же прозвучал ясно и отчётливо в моих ушах. Я помню, как его глаза смотрели прямо на меня, не осуждая, а просто с печалью, с разочарованием. Они не горели ненавистью, как я ожидал, но были полны странного спокойствия. Почему он так посмотрел на меня? Почему не проклял?

Его глаза стали для меня пыткой, гораздо худшей, чем любой удар. Они задавали вопрос, на который я не мог ответить. Они проникали в самую глубину моей души, вскрывали мои страхи, мои сомнения, мою слабость. Как я мог сделать это? Как я мог быть так слеп? Как я мог думать, что делаю правильное дело? Я надеялся на прощение, но я не мог простить себя.

Теперь я стою здесь, сжигаемый своими собственными сомнениями и чувством вины. И это чувство вины, этот невыносимый груз на моей душе... он становится всё тяжелее с каждым днём. Я вижу пламя, отражённое в своих собственных глазах, и чувствую, как оно сжигает меня изнутри, так же, как оно сожгло моего друга.

С каждым днем я все больше понимаю, что ничего не исправить. Вина, как червь, проникает в мою душу и грызет ее изнутри. Я стою перед могилой, на которую боюсь смотреть. Могила друга — не просто земля, укрывающая тело. Это — немое свидетельство моего предательства.

Ночи мои стали кошмаром. В темноте, когда нет ни света, ни утешения, я вижу его лицо. Я слышу его голос, его крики, его последние слова. Они преследуют меня, и я не могу найти покоя. Ни один день не проходит без того, чтобы я не думал о нём, о его мучениях, о том, что я сделал. Я проклинаю себя за свой страх, за свою слабость, за то, что предал своего друга ради иллюзии безопасности.

Я прихожу к могиле своего друга почти каждый день. Я стою там, вглядываясь в землю, будто ожидаю, что она даст мне ответы, которых я так отчаянно ищу. Но ответы не приходят. Только тишина. Только мертвая, холодная тишина. Иногда мне кажется, что я слышу его голос на ветру, шепчущий моё имя, как будто он всё ещё пытается связаться со мной из-за пределов этой жизни. Но может быть, это просто моя вина, играющая с моим разумом.

И я возвращаюсь к мыслям о Ткаче, о старике, который всё это начал. Или я начал? Я уже не знаю, где заканчивается моя вина и начинается его. Он был мудр, но его мудрость оказалась фатальной. Он был справедлив, но его справедливость оказалась суровой. Я пошёл к нему, потому что доверял ему, потому что верил, что он сможет помочь мне увидеть истину. Но теперь я думаю, что может быть, я ошибался. Или, может быть, его истина была просто другой, не такой, как моя.

И все же, несмотря на всё это, я не могу забыть, что Ткач был лишь катализатором. Я был тем, кто пошёл к нему. Я был тем, кто посеял семя сомнения. И теперь я вынужден жить с последствиями своего выбора. Моя душа покрыта шрамами от этих воспоминаний, от этой боли. Я не знаю, как дальше жить. Не знаю, как найти покой. Но одно я знаю точно: я никогда не забуду своего друга. Никогда не забуду того, что я сделал. И никогда не прощу себя.