На следующее утро воздух в таверне был густ с запахом жареных яиц, свежего хлеба и копчёного мяса. За дальним столом у окна сидели Микаме и Рокуро. Первый лениво размешивал кашу в миске, другой уплетал за обе щеки, не отрываясь от еды.

Скрипнула дверь. Вошёл Сенджи. На нём как всегда — тёмные штаны, сапоги и усталость. Он прошёл к ним и молча сел рядом.

— Где ты был? — спросил Микаме, завязывая отросшие до плеч волосы в хвост.

— Повидался со старым знакомым. Неважно.

Микаме только кивнул, не желая давить на друга. Прошло несколько минут молчания. Только Рокуро сопел и жевал.

— Слушай, — сказал Микаме, подвинув кружку, — почему гномы так часто тебя спрашивают? Каждый раз, как мы где-нибудь бываем, они на тебя смотрят, будто ты им брата убил. Что ты им сделал?

Сенджи чуть повернул голову, глядя на него исподлобья.

— Ничего особенного. Просто я из рода, который гномы терпеть не могут. Давно у нас с ними вражда, ещё до моего рождения.

Он вздохнул и взял хлеб.

— Плюс ко всему, я — лучший кузнец на всём свете. А у гномов с этим... сложные отношения. Для них кузнечное дело - гордость. Столпы их культуры. А я... я бью по этим столпам, просто существуя.

— Какая же самооценка, — Рокуро приподнял бровь. — Но я в тебе не сомневаюсь.

— Я один из немногих, кто может перековать артефакт так, чтобы он не утратил свою особенность.

Он взглянул на висящую у пояса катану.

— Думаешь, её мне кто-то выковал?

Микаме прищурился.

— Если память не изменяет, ты говорил, что ковал её 10 лет.

— Верно, Микаме, верно.

Микаме хмыкнул.

Собрались они рано утром, у самой окраины города. На пыльной площади, где мокрый камень ещё не просох после ночного дождя, стояли все семеро: Сенджи, Микаме, Рокуро, Лукас, Закс, Делг и Курама.

Микаме натягивал перчатки, проверял мечи. Его слегка ободранная водолазка трепалась на ветру. Рядом стоял Рокуро — молчаливый, в посеревшем за два года плаще и наспех затянутом жилете. Лукас читал свой гримуар. Закс стоял чуть поодаль, спиной к остальным, с капюшоном от плаща на голове, будто не желая начинать путь. Делг, рослый воин с серьёзным взглядом, поправлял ремни на боку, где был закреплён его меч.

— Вот и собрались. Могли бы хотя бы песню спеть, а то скучно, — выдал Микаме.

— Можешь начать. На плач кролика стекаются волки, — пробурчал Делг.

— Волки прибегут на твой храп, не на мою песню.

Рокуро молча двинулся вперёд. Он был для них чем-то вроде незримого центра — главой команды, хоть и самым слабым из всех, но тем, к кому в тишине возвращались взгляды, если становилось не по себе.

И вот они двинулись. Тропа сперва шла вдоль ручья, а затем вывела к пологому склону, за которым начинались холмы и первые каменные развилки, ведущие в земли гномов. Дорога на Шторм-Нарг была известна своей безопасностью, но и своим одиночеством — в этих местах редко кто задерживался. Лишь отряды, торговцы и редкие караваны из тех, кто умел договариваться с гномами.

Горы Синего Дракона виднелись на горизонте, их силуэты плавно вставали над землёй, будто хребет древнего чудовища. У гномов было всего несколько больших городов, и почти все они были выдолблены в самих скалах. Шторм-Нарг был одним из них — портовый город, частично утопленный в утёсе, а частично вырастающий над морем, как каменная ладонь, сжимающая корабли.

Путь вёл по хорошо вытоптанной дороге. Чем ближе к горам, тем чётче становились следы заботы: каменные плиты, установленные десятилетия назад, лежали крепко, надёжно, не шевелились даже под копытами. На развилках стояли указатели, вырезанные из тёмного, отполированного времени дерева. Надписи были на гномьем и общем — указывали направление, расстояние и местные предостережения.

По пути им встречались гномы — караванщики, торговцы, охотники. Некоторые ехали на невысоких, мохнатых яках с короткими рогами. Гномы были насторожены, но не враждебны. Несколько из них, увидев Сенджи, притормаживали и кланялись — коротко, едва заметно. Без слов. А потом ехали дальше, не говоря ни слова. Остальные из отряда удивлённо смотрели на это, но не спрашивали. У каждого из них уже были догадки, но Сенджи не делился лишним.

— Ты у них как дух из легенд, — сказал однажды Закс, когда очередной гном, с седыми косами и топором на поясе, кивнул Сенджи в знак уважения.

— Я их беспокойство, — ответил он.

Ночевали они у каменного обрыва. Над головой шумели ветра, а внизу плескалось море, слышное даже отсюда. Рокуро развёл костёр, Курама почистил кролика, которого достал из ловушки, а Лукас смотрел на пейзажи мёртвыми глазами. Делг стоял в стороне и охранял лагерь, а Микаме задумчиво смотрел на горы.

— Беггарит... — произнёс он. — Самый опасный континент.

— Врата Душ ждут, — ответил Лукас, не поднимая головы.

— Или смерть, — добавил Закс.

Сенджи молчал. Он смотрел в небо, где медленно тянулись серые облака, и в его глазах отражался огонь. Он чувствовал, что каждый шаг приближает их не просто к опасному месту, а к чему-то большему. К началу конца или концу начала.

Утром они пошли дальше.

Скалы становились ближе, воздух — свежее и тяжелее. Птицы сменились на ястребов, в небе кружили редкие, чёрные, как пепел, стервятники. Каменные тропы начали заворачиваться зигзагами — гномы никогда не прокладывали прямых путей, если можно было использовать рельеф. Их дороги были мудры, логичны и вечны. Камни были пронумерованы, вмонтированы в грунт, а каждая площадка имела смысл — то место отдыха, то переходный пункт, то старый пост, где можно было найти воду или развалины сторожевой башни.

Вскоре после того, как отряд покинул окрестности очередной небольшой деревни, их путь пролёг по хорошо обустроенным гномьим тропам, ведущим к одному из крупнейших портов — Шторм-Нарг. Горы Синего Дракона, скалистые, острые, будто вырезанные гигантом, окружали их по левой стороне, а перед ними вились тропы — сначала широкие и каменные, потом постепенно переходящие в вытоптанные, но всё же крепкие дороги. Каменные указатели, выгравированные аккуратным почерком, направляли к ближайшим перекрёсткам, городам, караванным лагерям. Дорога была неспешной, но уверенной.

Шли они молча, каждый со своими мыслями. Микаме сжимал поводья, Рокуро тянулся за цветами по обочинам, Лукас с Заксом шли ближе к центру группы, делясь историями, Делг жевал вяленое мясо, а Курама, как и всегда, молчаливый и отстранённый, замыкал строй, будто тень отряда. Сенджи шёл посередине, неся на плече катаны, иногда оглядываясь, следя за своими.

Когда мимо проходил один из небольших караванов, они остановились и выкупили нескольких лошадей. Караван был гномий, сопровождаемый авантюристами. Лошади не первой свежести, но крепкие, обученные. На всех не хватило — Делг, Закс и Микаме сели верхом, остальные чередовались. Кураме же, казалось, не было нужды в этом: он продолжал идти пешком, не жалуясь, не проявляя усталости. Его серый костюм сливался с каменными склонами, он был как скиталец без лица, и это немного пугало даже товарищей.

Прошло несколько недель пути, когда они разбили очередной лагерь у подножия скалы, где из расщелины сочился чистый родник. Сухие ветви, собранные Рокуро, вспыхнули от магического огонька Сенджи, и вскоре костёр трещал, освещая лица.

Закс первым нарушил тишину, растянувшись у огня:

— Ха! А помните того гигантского козла на границе Релеста? Я тогда упал в обморок, потому что подумал, что он заговорил.

Микаме усмехнулся:

— Он и правда заговорил. Это был проклятый гном. Я тебе сто раз говорил, что ты попросту испугался.

Лукас подхватил:

— Да уж, не забуду как ты, Закс, в истерике кричал "он смотрит мне в душу", когда это было просто отражение в луже!

Делг заржал, сжимая флягу:

— А как насчёт того случая в трактире, где ты, Микаме, перепутал эльфийскую принцессу с официанткой?

Сенджи, не сдержавшись, хмыкнул.

— Её брат потом весь вечер за нами охотился. До сих пор помню, как я держал дверь, а ты извинился ей посылом нахер.

— Эй, — ухмыльнулся Лукас, — она же улыбнулась в итоге.

Рокуро вставил тихо, но с толикой веселья:

— Она потом пыталась отравить его на следующий вечер. Улыбка была не к добру.

Дальнейшие дни растянулись в череду каменистых троп, редких разговоров и безмолвного грохота собственного дыхания. Усталость поселилась в ногах, в плечах, в спинах — даже лошади, сперва бодрые, начали идти медленнее, тише. Путь вёл их всё дальше на юго-восток, через поля, холмы, деревушки и едва заметные караванные пути, исписанные временем. Они не приближались к крупным поселениям, опасаясь лишнего внимания — особенно теперь, когда слухи о произошедшем на Марутите могли обогнать их.

Иногда по тропе попадались путники — одиночки, пастухи, гномьи разведчики, и даже старый паломник в рваном балахоне. Каждый раз Сенджи первым вызывался вести разговор, стоя на шаг впереди, словно заслон, и пока остальные следили за жестами и тоном голоса, он говорил коротко, просто, но твёрдо. Несколько раз они выменивали провизию — куски копчёного мяса, сушёные яблоки, бурый хлеб, над которым Рокуро только качал головой, но ел всё равно. Вода чаще всего доставалась им из родников, и Рокуро, зная в них толк, проверял каждый, склонившись, нюхая, пробуя, изучая камни и осадок.

День начинался всегда одинаково — серым рассветом, с мокрым ветром, который не давал даже полежать лишние пять минут. Кто-то растапливал угли с вечера, кто-то кроил остатки еды на порции. Костры почти не говорили — ночная вахта выматывала, и только под вечер, когда на глаза падали последние отблески солнца, они оживали. Лошади — грубые, угловатые, но выносливые — терпели всю дорогу молча. Делг дал своей кличку Плюшка, и каждый раз, когда она хмыкала, говорил: «Она умнее нас всех. Видите, не спорит и не ноет». Закс, конечно, спорил. А потом ныл. Это стало почти ритуалом. Микаме же, ехавший верхом в полудрёме, часто бормотал себе под нос непонятные слова — то ли стихи, то ли повторял заклинания. А иногда записывал в дневник — никто не читал, но все знали: он фиксировал не то, что видит, а то, что может стать важным позже. Курама продолжал идти пешком, несмотря на предложенные поводья. Он лишь покачивал головой и шёл, будто дорога для него — единственный возможный дом. Он не отставал и не жаловался.

Иногда они останавливались на ночь под сводами пещер, иногда — в ямах у холмов, иногда — прямо под открытым небом, где звёзды смотрели на них, как глаза старых богов. Ветер становился резче. Лето уходило. Где-то там, за горами, начиналась земля, где уже не ждали ни законы прежнего мира, ни следов привычного порядка. Беггарит. Материк, с которым ни у кого не было тёплых воспоминаний.

Однажды ночью, когда ветер нёс с собой запахи гнили и болот, они остановились у останков моста, перекинутого через пересохшую реку. Камни были старыми, в трещинах, но держались. Над ними висела табличка с выгравированными символами — язык был чужой, змеевидный, пугающий. Микаме всмотрелся и сказал, что это один из мёртвых языков забытой расы демонов.

Дальше путь пошёл под откос. Ландшафт стал меняться. Холмы сжались, и трава под ногами стала чёрной от золы. Где-то далеко клубился дым, в воздухе висело напряжение — будто мир сам затаил дыхание. Деревья попадались редко, но если и были — все искривлены, словно кричали во сне. Птицы больше не пели, и даже насекомые куда-то исчезли. Каждый шаг был как будто громче. Тишина теперь не была просто отсутствием звука. Она была сущностью.

Огонь, прошедший здесь не так давно, оставил после себя землю, будто изжаренную изнутри. Трава лежала пепельным ковром, будто клочья старой ткани, испачканной кровью и гарью. Обугленные деревья тянулись к небу чёрными когтями, а от ветра с них сыпался серый порошок, как снег. Идти по такому ландшафту было тяжело — не физически, но внутренне. Всё вокруг казалось мёртвым, как если бы само время в этом месте остановилось и сгорело.

Лошади спотыкались на обломках корней, и даже самые стойкие из отряда шли молча — не из-за вони, а из-за странного благоговения перед тем, что случилось. Пожар шёл широким фронтом, и в некоторых местах обжёг землю так глубоко, что даже скалы потрескались. Они увидели останки — не человеческие, нет, но некогда живые: рога оленя, кости лисы, обгоревшие гнёзда, как пепельные чаши. Глубокая тишина.

Но ближе к полудню земля снова стала мягче. Пепел редел, деревья начали появляться вдалеке, сперва редкими кронами, затем всё плотнее. И вот — тропа. Старая, знакомая, почти родная. Земля под ногами стала рыхлой, на ней лежали упавшие листья, зелёные и жёлтые. Тонкий ручей пробегал рядом, отражая в себе блики солнца. Ветер больше не пах гарью, а приносил свежесть влажных мхов и дальних трав.

В поле — трава по пояс, в ней слышалось жужжание, жизнь. Где-то вдали трещал кузнечик, в небе кружили птицы. Цветы — синие, белые, лиловые — тянулись к свету между стеблями. И снова стало слышно, как копыта лошадей мягко ступают по земле.

Они двигались сквозь поля, через просеки, где лес отступал, будто пропуская путников. Время шло медленно — не из-за усталости, а потому, что тишина тут была добрая, тянущаяся, как старая песня. Лес дышал вокруг них: где-то скрипели ветви, где-то падала шишка, где-то лягушка прыгала в ручей. Всё снова стало живым.

Днём тропа вела их вдоль реки, по высокому берегу. С одной стороны шумела вода — быстрая, но прозрачная, с рыбами и редкими кувшинками, а с другой стояли дубы, толстые и крепкие, как великаны. Под одним из них они остановились на короткий привал. Делг лег прямо в траву, закинув руки за голову:

— Вот так бы всю жизнь. Ни ужасов, ни крови. Только зелень да небо.

Микаме что-то чертил на земле палочкой. Закс жевал сухарь, наблюдая за ползущим жуком, будто впервые увидел его. Курама же просто стоял, опершись о дерево, и смотрел вдаль — не о чём-то думая, а будто прислушиваясь к самому воздуху. Сенджи подошёл к воде, умылся. Отражение смотрело на него молча. Он вздохнул, зачерпнул воды, пил медленно. Потом вернулся.

— Пойдём. До ночи хотим выйти к Кроми.

Кроми — заброшенный хутор на перекрёстке дорог, последний известный ориентир перед тем, как путь свернёт к южным землям. Отсюда до него — день хода. И чем ближе они шли, тем плотнее становился лес, и тем тише.

Сумерки подкрались исподтишка. Солнце медленно утонуло в листве, и с небес начали сыпаться редкие звёзды. Пахло мхом, полынью, сырой древесиной. Где-то рядом ухнул филин. Тропа вилась меж деревьев, как змея, и каждый шаг был шагом вглубь тьмы.

Наконец, добрались до Кроми — покинутого селения, затерянного среди мягких холмов и низких перелесков. Здесь, где некогда жили люди и гномы, теперь остались лишь тени прошлого: полуобрушенные дома, заросшие мхом крыши, скрипящие под ногами доски и ветер, уносящий чужие воспоминания. Деревня стояла мёртвая, как будто сама земля здесь выдохлась. Каменные печи, заросшие травой колодцы, поваленные изгороди — всё было забыто и заброшено, но удивительно спокойно.

Путники разложили лагерь у старого дуба, чья крона охраняла их от возможного дождя. Огонь был мал, едва трепетал, чтобы не привлекать внимания, но давал достаточно тепла. Усталость брала своё: один за другим соотрядовцы погружались в сон, как будто само место укачивало их в забвение. Даже животные — птицы, насекомые, лисицы в зарослях — будто избегали это место, давая ночи право царить безраздельно.

Сенджи остался сидеть у огня дольше других. Он чувствовал тревогу, глухую, ползущую изнутри, будто зарождавшуюся не в теле, а где-то глубже — в самой сущности. И тогда Метка Чужого — странный символ, вытравленный на тыльной стороне его левой ладони, — ожила. Сначала пришло едва заметное жжение, как будто в ладонь капнули каплю кипятка. Но вскоре жар разросся — он не обжигал, но будто пульсировал изнутри, как зов. Не боль, но настойчивое чувство, похожее на навязчивую мысль, что бьётся в голове и не даёт покоя.

Сенджи вгляделся в ладонь. Метка светилась — едва различимым светом. Он поднялся. Ночь была тиха, словно всё в округе вымерло. Шаги были неслышны по мягкой земле. Впереди, в отдалении от лагеря, тянулись разрушенные строения, забытые временем. Они стояли, как сломанные кости великана, и в их перекрученных стенах ночной ветер пел печальные песни. Тропа вела к центру Кроми — и Метка направляла его туда. Он не знал, почему подчиняется, но сопротивление казалось бессмысленным — это было больше него. Глубже. Сильнее.

Среди упавших балок, полуразрушенных сводов и заросших камней, скрывался алтарь. Он выглядел неприметно: всего лишь куски дерева, зажатые между обломками фундамента. Но Сенджи почувствовал его, ещё до того, как увидел. Будто в этом месте сходились нити чего-то древнего. Алтарь был грубым, вырезанным вручную, покрытым резьбой. Символы — искажённые, угловатые, нечеловеческие — повторяли узор Метки Чужого. Он не знал, что значат, но его душа отзывалась дрожью.

Он присел перед ним. Ветер стих. Всё застыло — даже дыхание. Метка горела. Внутри него всё дрожало от напряжения, как струна перед ударом. Он протянул руку — медленно, осторожно, будто знал: касание изменит всё. И всё же он дотронулся. Пальцы легли на древесину.

Мир распался.

Как будто кто-то сорвал покров с глаз. В одно мгновение цвета поблекли, воздух стал вязким, словно вода, а в груди раздался глухой удар — не сердце, а пульс самой Бездны. Глаза Сенджи затуманились — не от света, а от того, что он начал видеть больше, чем должен был. Тьма не закрыла ему вид — наоборот, открыла другой мир.

Он стоял, будто зависший в капле времени, на самой вершине гигантской башни. Та замерла в падении, застыла в своём последнем мгновении, будто кто-то схватил само течение мира и прижал его пальцами. Башня уходила вниз — в бездну и в океан, что раскинулся во все стороны. Вода не колыхалась, она застыла, как стекло.

Перед Сенджи, в воздухе, словно вынырнув из пустоты, возник Он.

Чужой.

Высокий силуэт, обёрнутый в ткани цвета выцветшей тьмы. Волны ткани не колыхались — ничто не двигалось. Глаза были бездонны, чёрные, но не мёртвые — живые, смотрящие в самую душу. Его лицо было почти юным, но и в этом юноше — тяжесть тысячелетия. Он не двигался, но его присутствие наполняло воздух давлением, будто бы мир боялся потревожить его.

И он заговорил. Голос был не громким, но заполнял собой всё. Он словно говорил не вслух, а в сердце. И слова были как зыбкая тень смысла.

— Здесь когда-то пело солнце. Тысячи лет назад здесь была столица великой империи, воздвигнутой руками тех, кто не боялся света. Башни, золотые купола, пламенеющие зеркала, ловящие каждый луч. Они не просто поклонялись солнцу - они знали его. Пели ему гимны, вырезали его путь в камне, выжигали истины на шкурах зверей. Их жрецы шли по углям, их короли умирали с рассветом, чтобы снова родиться с его восходом. Теперь всё это пепел. Всё, кроме одной последней горсти.

Он чуть наклонил голову. Глаза блеснули.

— Последний из рода тех, кто носил солнечный венец, до сих пор ходит под этим небом.

Он повернулся спиной к океану. Башня под ним всё ещё падала — но не падала. Мгновение, растянутое в вечность.

— Так заканчивается столетие Стального Воина.

Сенджи резко вдохнул — мир вокруг вновь зашевелился, будто кто-то отпустил замершую пружину реальности. Глаза открылись, и перед ним снова были руины — влажные, покрытые плесенью, обломки старых камней, сквозь которые пробивался лунный свет. Он стоял у алтаря, тот всё ещё тлел еле заметным свечением, а воздух был пропитан чем-то древним, тяжелым — будто запах старой книги.

Он опустил взгляд.

На тыльной стороне его левой руки, прямо поверх Метки Чужого, сидели две вороны. Они не шевелились, не хлопали крыльями, не вытягивали шею — были вырезаны из твёрдого, матового серого камня. Материал, в котором не было жизни, но было нечто иное. Он знал это вещество — Бездняка. Из него же был создан клинок Метки Делга, и это не могло быть совпадением.

Молча глядя на них, Сенджи сжал кулак. Метка под его кожей запульсировала, засветилась изнутри. Тёплое, почти электрическое ощущение пробежало по его предплечью. В тот же миг каменные вороны растрескались по швам и осыпались на землю серыми обломками. Камни даже не грохнулись — они мягко пали на мох, а затем превратились в пыль. Пыль улетела, растаяв в воздухе, не оставив ни следа, ни тени.

Метка продолжала светиться ещё несколько мгновений, а потом затихла. Сердце Сенджи всё ещё било быстрее, чем обычно, но внутри была странная тишина. Он не чувствовал страха. Он чувствовал... назначение.

Он вернулся в лагерь. Остальные всё так же спали у затухающего костра. Лишь Курама приоткрыл один глаз, когда Сенджи прошёл мимо, но ничего не сказал — лишь слегка кивнул, будто понял больше, чем должен был. Сенджи лёг, не раздеваясь, положил руку с Меткой на грудь и сразу провалился в сон. Он не видел снов, но было чувство, что кто-то всё ещё смотрел на него сквозь пространство.

Утром над лагерем стелился лёгкий туман, влажная трава блестела на солнце. Костёр догорел до золы, Курама уже собирал вещи, Микаме пинал камушки, а Делг, как обычно, разминался в стороне. Сенджи, молча умывшись, подошёл к нему.

— Делг, — сказал он негромко, — мне нужно кое-что рассказать.

Воин остановился, медленно выпрямился и повернулся к нему. Лицо его сразу стало серьёзным. Он кивнул.

— Что случилось?

— Нашёл алтарь Чужого, — тихо сказал Сенджи, глядя Делгу прямо в глаза. — Коснулся его. В следующее мгновение я оказался в Бездне.

Делг нахмурился, его взгляд помрачнел, словно он сразу понял всю серьёзность произошедшего.

— Ты уверен? — спросил он.

— Башня, падающая в океан. Всё застыло. А передо мной стоял он. Чужой. Молодое лицо, голос, отдающий эхом. Говорил про древнюю империю солнца... И что её последний представитель всё ещё жив. А в конце добавил: «Так кончается столетие Стального Воина».

Делг медленно выдохнул. Его пальцы сжались в кулак, и Метка на его руке засветилась под кожей, пульсируя холодным светом. Через миг из воздуха материализовался меч — тяжёлый, с серым отливом, словно выточенный из пустоты. Камень Бездняка.

— Когда я вернулся, — продолжил Сенджи, — на моей руке сидели две вороны. Серые, вырезанные из того же материала, что и этот меч. Они распались в пыль, когда я сжал кулак, и Метка вспыхнула.

— Покажи, — сказал Делг и подошёл ближе. — Призови их.

Сенджи кивнул. Он закрыл глаза, сосредоточился на ощущении жжения в Метке, на тихом зове изнутри. Сжал кулак... И когда разжал, из его кисти вылетел ворон — с крыльями, вырезанными из камня, с глазами как чёрные жемчужины. Он легко взмыл вверх и сел Сенджи на плечо.

— Действительно… — пробормотал Делг, глядя с уважением. — Тот же материал. Бездна даровала тебе новый дар. Призыв воронов. Наверняка они не только для красоты. Один может быть глазами, другой — голосом. Или что-то другое.

Сенджи улыбнулся.

— Тогда пусть будут Хугин и Мунин.

— Хм... — кивнул Делг, сложив руки на груди. — Мудро. Тренируйся. Метка раскрывает тебя не сразу, но ты уже сделал шаг вглубь. А дальше ты либо погружаешься — либо тонешь.

Сенджи, всё ещё ощущая лёгкое послевкусие силы в пальцах, развернулся к Делгу и чуть кивнул.

— Спасибо тебе… — произнёс он спокойно, но с тёплой искренностью. — За всё. За то, что продолжаешь учить меня, терпишь мои срывы, указываешь путь, когда я сам не понимаю, куда иду. Без тебя... Я бы до сих пор боялся этой силы. А теперь я уже не чувствую тошноты при телепортации!

Делг приподнял бровь, скрестив руки на груди.

— Не чувствуешь? Хм. Покажи.

Сенджи шагнул на сухую траву, встав чуть боком. Его тело инстинктивно помнило, что делать. Он слегка пригнулся, как перед прыжком, выставил вперёд левую руку и глубоко выдохнул. На его лице не было ни страха, ни напряжения — только спокойствие и концентрация.

Он сжал левую кисть — в этот момент Метка Чужого на тыльной стороне его ладони вспыхнула ярким, но не ослепляющим светом. На миг воздух вокруг него сгустился, будто замер, затем он резко разжал ладонь.

Тело Сенджи буквально рассыпалось — его плоть превратилась в дюжину небольших каменных осколков Бездняка. Камни перелетели вперёд — быстро, с плавной, но тяжёлой траекторией, подчинившись воле Мурамасы. И там, где они почти одновременно столкнулись друг с другом на расстоянии нескольких метров, воздух вздрогнул — и из всплеска и пыли вновь собрался Сенджи.

Он встал ровно, расправил плечи и глубоко вдохнул. Помолчал. И, наконец, с удовлетворённой ноткой произнёс:

— И правда. Не тошнит.

Делг молча смотрел на него с минуту. В его взгляде не было строгости — только уважение. Он подошёл ближе и положил руку на плечо ученика.

— Молодец, — сказал он просто, но весомо. — Она стала частью тебя, а ты подчинил её.

Он слегка сжал его плечо.

Дорога шла серой лентой по изрезанным камнем равнинам, между низкими холмами, покрытыми мхами и жесткой травой. Тихий ветер свистел в расщелинах, дул в лицо сухо и прохладно, донося с собой чуть уловимый, металлический запах соли и дымящихся печей. Над горизонтом уже возвышались первые очертания Шторм-Нарга — портового города гномов, кутающегося в туманные клубы и сизый дым.

Сенджи, накинув на плечи плащ, шагал рядом с Делгом. Каменистая почва под ногами иногда хрустела, будто откликалась эхом на каждый шаг. Вдали гудел гром — небо за спиной нависло грозовыми тучами, но впереди, над городом, было чисто, хоть и пасмурно. Там воздух казался плотнее, насыщеннее, будто сам Шторм-Нарг вбирал в себя энергию приближающейся бури.

— Скоро будем, — произнёс Рокуро, поправляя пальто. — Сердце гномьей торговли, кузнечного искусства и бед. Нас там не будут встречать с песнями.

Сенджи взглянул на виднеющийся город. Он был похож на крепость, вросшую в прибрежные скалы. Массивные башни-кузницы выпускали вверх тёплые клубы пара и дыма. По уступам скал тянулись бронзовые мосты и дороги, ведущие к нижним ярусам. Даже с такого расстояния можно было разглядеть гномьи машины — массивные колесницы на шестернях, подъемники и краны, что работали без устали, словно город никогда не спал.

На горизонте морская линия искрилась стальным блеском. Шторм-Нарг действительно оправдывал своё имя — по морю надвигались длинные, тёмные волны, а вдалеке над ними грохотал шторм. Но сам город стоял непреклонно, укрощая бурю.

— Думаешь, нас впустят сразу? — спросил Сенджи, перехватив ремень сумки.

— Если мы пойдём к ним открыто - да. Но нужно будет назвать имена. Всё зависит от того, кто нас там встретит первым.

Сенджи молча кивнул. С каждым шагом город становился ближе. Он чувствовал, как вибрация земли под ногами — слабая, но постоянная — передаётся от железных механизмов в стенах города. Всё в Шторм-Нарге дышало огнём, металлом и древней выносливостью.