Корабль оказался крепким, хоть и далеко не новым. В его бортах виднелись следы починки — заменённые доски, обтянутые смолой, укреплённые железные скобы. Однако всё было надёжно: канаты туго натянуты, паруса прошиты и отбалансированы, мачты ни разу не скрипнули под ветром. Команда — в основном мужчины средних лет, загорелые, со следами старых ран — двигались чётко, уверенно, без суеты. Видно было, что «Чайка» прошла немало бурь.

Палуба скрипела под ногами, но не разваливалась, а напротив — будто жила своей жизнью, послушной только тем, кто знал её ритм. На корме располагалась капитанская рубка — тёмная, обшитая железом. Под палубой — тесные каюты и складские помещения, где среди бочек, сетей и вяленой рыбы пахло солью и смолой.

Несмотря на лёгкое волнение, серьёзных проблем с морской болезнью никто не испытал. Лишь пара попутчиков, странников, присоединившихся за день-другой до отплытия, выглядели зелёными и сидели у борта, покачиваясь. Лукас, замечая их состояние, не стал оставаться в стороне — подходил, клал руку на плечо, и лёгким шепотом читал заклинания. Тонкий свет проходил через ладонь, словно вытягивая из тела неприятие качки. Спустя минуту человеку становилось легче — один даже благодарно утер лоб и рассмеялся.

— Детоксикация, — коротко пояснял Лукас, когда кто-то интересовался. — Против яда, но и от дурноты помогает.

Сенджи, стоя у борта, с интересом наблюдал за горизонтом, где редкие чайки казались пятнами на фоне закатного неба.

— Всё-таки море странное, — заметил он. — Мне спокойнее с огнём.

— Понимаю, — ответил Микаме, стоявший рядом. Его белеющие волосы вновь были затянуты в хвост, а лицо выглядело умиротворённым.

— Ну, это надолго, — буркнул Рокуро.

Команда устроилась по разным уголкам судна. Делг сидел у мачты, как всегда, точа оружие. Закс устроился под навесом, сложив руки за головой. Курама — как ни странно — стоял на верхней палубе и смотрел вперёд, будто высматривал что-то, что знал только он.

Путешествие по морю затянулось. Прошёл день, потом второй. Волны всё так же мягко раскачивали корпус «Тёмной чайки», и отряд начал привыкать к жизни в новом ритме.

Им не довелось оставаться праздными. Хотя капитан и его команда отлично знали своё дело, помощи с палубой, парусами и особенно в ночные вахты никто не отвергал. Делг не раз натягивал мокрые верёвки до хруста в пальцах, а Курама поднимался по снастям, словно родился на мачте. Лукас, хоть и не был силён физически, занимался простыми задачами — помогал мыть палубу, призывал чистую воду. Сенджи и Микаме частенько драили палубу в дождь — мокрая древесина скользила, но упрямый блеск глаз на их лицах не позволял отказаться. Даже Закс, не слишком охотно, но помогал разносить грузы и чинить бочки.

Питание было простое, но сытное. Ещё перед отплытием, пока Рокуро уговаривал капитана скинуть цену, отряд скупил всё необходимое в лавках приморского рынка: солёное мясо, вяленую рыбу, пшеничные лепёшки, сушёные фрукты, немного твёрдого сыра и несколько бурдюков с добротным вином. Лукас настоял, чтобы взяли и травы для чаёв, а Курама положил в мешок какой-то скверно пахнущий корень».

Днём ели дважды: рано утром, до начала активной работы на корабле, и ближе к закату. Утром чаще всего ограничивались лепёшками и вяленой рыбой, запивая водой или тёплым чаем. Вечером позволяли себе побольше: немного мяса, сыр, иногда доставали даже сухофрукты. Капитан позволял готовить простую похлёбку на общей плите — Делг взял на себя обязанность повара, и, как оказалось, готовил он не хуже, чем владел мечом.

Иногда команда устраивала посиделки — несколько человек с бубном и разбитой флейтой играли нестройные, но весёлые мелодии. Сенджи в такие моменты сидел в стороне, наблюдая с лёгкой улыбкой, а Микаме даже хлопал в такт. Лукас, наоборот, несколько раз пытался подстроиться в ритм, но быстро сдавался — музыка явно не была его стезёй.

Но была и ночь, когда море изменилось.

Началось всё с тонкого завывания — ветер усиливался с каждой минутой, и паруса начали подрагивать, натягиваясь как струны. Волны стали выше, поднимались, будто о чём-то шептались между собой. Лунный свет исчез за пеленой облаков. Начался лёгкий шторм.

Команда сработала моментально: паруса убрали, трюм закрепили, люки плотно закрыли. Героев подняли наверх — не сидеть же без дела. Делг и Курама помогали матросам с канатами, Закс, несмотря на резкие толчки, взялся за руль, пока капитан отдавал приказы. Лукас поднимал фонари и закреплял светильники. Рокуро, хоть и ворчал, тоже не оставался в стороне, направляя всех.

Микаме стоял у борта, и глаза смотрели в темноту, будто сквозь шторм. Он чувствовал... что-то. Неспокойствие. Не от ветра, не от волн — а от самого воздуха. Было в нём напряжение, словно натянутая тетива, готовая оборваться.

— Это не простая буря, — сказал он Сенджи, едва перекрикивая ветер.

— Ты о чём?

— Не знаю. Просто... не нравится мне это.

И правда, в какой-то момент буря будто усилилась без причины. Волны били по бортам, словно чьи-то кулаки, и один из матросов едва не упал за борт, если бы не Делг, вовремя схвативший его за пояс. Микаме пошёл вдоль борта, что-то тихо бормоча, чувствуя, как капли бьются о кожу.

Но всё закончилось так же внезапно, как и началось. Через два часа небо вновь расчистилось, и ветер стих. Волны начали утихать. Наступила тяжёлая тишина — море словно вздохнуло с облегчением.

Капитан только вытер лоб и бросил:

— Лёгкая встряска. Не волнуйтесь. Это море живое, как и любое другое.

Путь по морю продолжался — день за днём, миля за милей. После той ночной бури в отряде поселилась особенная сосредоточенность: не страх, не тревога, а именно внимание. Казалось, каждый начал смотреть по сторонам немного чаще, прислушиваться к плеску волн чуть внимательнее. Микаме хоть и не говорил больше о своих ощущениях, но его глаза порой задерживались на горизонте с долей напряжённого ожидания, будто он всё ещё ждал продолжения.

«Тёмная чайка» шла уверенно, несмотря на порой резкие смены ветра. Утром море было обычно спокойно, окрашено бледно-голубыми оттенками, а воздух пах солью и свободой. Паруса туго наливались от утреннего бриза, а доски палубы под ногами издавали сухой скрип — корабль жил.

Каждое утро начиналось с простой переклички. Капитан обходил корабль, отмечая, кто на вахте, кто у парусов, кто готовит, кто дежурит в трюме. Отряд Рокуро он не подпускал к самым сложным делам, но за полезность их уважал. Сенджи не раз поднимался на мачту, разведывая путь вперёд, и даже научился определять по облакам, в какую сторону движется фронт ветра. Делг стал чем-то вроде подмастерья у штурмана, и вместе они считали расстояние и курс, сверяясь с навигационной доской. Лукас и Курама вместе с двумя матросами занимались хранением и учётом припасов, пока Закс всё чаще выходил к рулю — у него получалось чувствовать движение воды и удерживать баланс.

Рокуро почти не вмешивался. Он наблюдал. Его мысли были заняты иным — он просчитывал маршрут, прикидывал, сколько осталось пути, как далеко до порта, куда потом. Вечерами он записывал что-то в потёртый блокнот, а по утрам молчаливо жевал сухую лепёшку и смотрел в море, ища в волнах ответ.

Рацион становился строже. Хотя еды хватало, команда приучила их к морским правилам: всё, что не может жить дольше месяца — ешь первым. Первую неделю герои позволяли себе сыр, копчёное мясо, иногда даже сладкие сухофрукты, но теперь обед состоял чаще всего из рыбы — либо солёной, либо свежей, если удавалось поймать — и жёсткого хлеба. Делг как-то раз сварил густую похлёбку из рыбы, лука и сушёной моркови, и даже моряки похвалили. Курама сварил корень и настоял воду — от простуды и слабости. Слишком многие начинали чувствовать её: не болезнь, но тяжесть, накопившуюся от вечной качки, однообразия и ограниченности.

Они часто сидели на корме. Сенджи рассказывал старые истории — про первое выкованное оружие, про первый бой, в котором участвовал. Курама однажды показал, как можно подбросить нож так, чтобы тот вонзился остриём в палубу трижды подряд — и проиграл монету Делгу, не справившись с четвёртым броском. Закс начал вырезать что-то из дерева. Лукас чаще уединялся, сидя у борта с закрытыми глазами, иногда шепча что-то себе под нос, иногда молча вглядываясь в воду. Микаме был рядом.

Однажды им встретился другой корабль. Он шёл навстречу — чёрные паруса, слабо различимый герб на корме. Капитан «Чайки» помрачнел. Он велел спрятаться и держать луки наготове. Но когда суда сблизились на безопасное расстояние, лишь раздались приветственные крики. Корабль-призрак, как окрестили его в шутку, просто прошёл мимо, не сбавив хода. Рокуро позже тихо произнёс:

— Это были контрабандисты. Хорошо, что мы им не интересны. Пока.

Шли дни. Волны становились выше по вечерам, и туман иногда окутывал корабль, как саван. Один вечер оказался особенно красивым — закат был столь ярким, что море казалось залитым кровью. Микаме стоял у борта, а рядом с ним Сенджи. Они молчали, но в их взгляде отражалась одна мысль — скоро. Скоро всё изменится. Скоро конец морского пути, а за ним — новый виток судьбы.

Ночью, на восьмой день пути, над морем прошёл сильный фронт. Ветер выл, тучи скрыли звёзды, и снова — как в ту первую ночь — море зашевелилось, будто ожив, будто вздохнув. Но теперь оно не злилось — оно предупреждало. Где-то в глубине бушевало что-то, чьё присутствие Микаме чувствовал, как иглы под кожей.

Каждое утро на корабле начиналось с однообразной рутины — кормёжка, уборка, проверка снаряжения, а потом... тишина, прерываемая лишь плеском волн и криками чаек. Но в какой-то момент даже однообразие перестаёт казаться скучным — особенно, когда ты в пути, полном ожидания. Микаме, человек, привыкший к движению, начинал звереть. Он корил себя за каждый день без фехтования, за каждый час без тренировок. В конце концов он не выдержал. Он спустился на нижнюю палубу, а когда вернулся, держал в руках несколько крепких деревянных мечей, найденных старым матросом на складе.

Сенджи хмыкнул, взглянув на грубую форму оружия.

— Это будет больно.

— Будет. Особенно вам двоим, — усмехнулся Микаме и кинул третий меч Делгу.

На закатном свете трое воинов вышли на открытую палубу. Моряки с интересом посматривали в их сторону, но не вмешивались. Пространства было мало, но хватало, чтобы двигаться сдержанно, точно и смертоносно.

Сенджи и Делг решили атаковать с двух сторон, чтобы не дать Микаме шанса на манёвр. Делг зашёл слева, как всегда уверенный, надёжный, с ровным, почти учебниковым стилем. Сенджи же — справа, врываясь с неожиданными углами и быстрой, почти хаотичной работой корпуса.

Но Микаме — Император Меча. Его стиль был плотным, тяжёлым, как волна шторма, и в то же время — точным, как укол иглы. Он отражал выпады, отшагивал, блокировал, а затем контратаковал, не давая никому даже отдышаться. Он двигался так, будто каждое его движение — часть заранее написанной симфонии.

Сенджи раз за разом пробовал пройти его защиту, но всякий раз Микаме останавливал его одним шагом, поворотом корпуса, коротким выпадом. Делг старался зайти в тыл, но Микаме будто видел его сквозь спину. Несколько раз он нарочито дал себя поджать, чтобы в последний момент выйти из клина и перевести бой на центр палубы.

Спустя десять минут боя оба противника уже запыхались. Делг снял повязку с лба и махнул рукой по тёмным волосам, а Сенджи уселся на бочку, тяжело дыша.

— Чёрт, — выдохнул он, — вот что значит Император Меча.

Микаме, едва покрывшийся испариной, усмехнулся:

— Ты когда-то тренировался Стилю Бога Меча, да?

— Это было давно, — слабо улыбнулся Сенджи. — Я тогда думал, что умею драться.

— Умеешь, просто ржавчина сковала. Но ты - гибкий, уже немало наверстал.

— Неплохо для парня, что когда-то верил, будто молот кузнеца решит всё.

— И решит. Но если под ним будет меч, — добавил Делг, и оба рассмеялись.

Микаме, выпрямившись, бросил деревянный меч на борт.

— Это был хороший бой. Я давно не чувствовал, как тело горит в бою, — произнёс он с удовлетворением. — Но всё равно - мне тесно. Нужно больше пространства. Нужна земля.

— Потерпи. Осталась пара недель, — сказал Делг. — Ты ведь не боишься тесноты, а, Император?

— Нет. Я боюсь тишины. Слишком уж много мыслей всплывает, когда меч в ножнах.

Закс стоял у перил, курил сигарету и лениво наблюдал за боем, как за спектаклем. Пальцы привычно держали тонкую, почти догорающую папиросу, а в кармане уже оставалось лишь три штуки — припасённые из тех самых, что он наспех скупил в Релесте, перед тем, как они сели на корабль. Пачки, купленные ещё по пути с Дакугары, давно закончились — одна за другой ушли в ветер и бессонные ночи.

Он выдохнул дым и прищурился на Микаме, легко сражающегося сразу с двумя. Неудивительно, что его называли Императором Меча. Это слово не звучало как пустой титул — в каждом его движении было и достоинство, и жестокая точность. Закс даже поймал себя на мысли, что наблюдает не за тренировкой, а за сценой из боевого искусства. Временами казалось, что Микаме будто слышит удары до того, как они происходят.

— И в тесноте, смотри-ка, не теряешь формы, — заметил Закс, когда бой завершился, и Микаме смахнул капли пота с виска.

— В бою не теснота мешает, а лень, — отозвался Микаме, подойдя ближе. — А хочешь, потренируемся? Немного пространства найдём.

Закс усмехнулся, выпустив ещё одну струю дыма:

— Старый я уже. Хребет скрипит как старая дверь.

— Не хребтом же фехтуешь.

— Но он, зараза, мешает.

— А жаль, — сказал Микаме, отводя взгляд обратно в горизонт. — Ты бы был крепким противником.

Дни шли. Корабль неспешно рассекал морские волны, оставляя за собой пенящийся след. На палубе жизнь текла своим чередом. Погода держалась на удивление ровной, и только в некоторые ночи море начинало вздыхать сильнее, словно ворочаясь во сне. Однажды волны стали особенно злыми: ветер гнал облака, небо сжималось над головами, а на горизонте плясали искры молний. Шторм был не сильным, но корабль бросало, и доски поскрипывали как живое тело, протестующее против власти стихии.

В ту ночь многие не спали. Кто-то сидел внизу, держась за кровати, кто-то помогал морякам натягивать канаты и закреплять снасти. Даже Лукас, обычно сдержанный, выглядел сосредоточенным — он несколько раз проверял состояния тех, кому стало нехорошо, прикладывая ладонь ко лбу и нашёптывая заклинание Детоксикации, чтобы снять тошноту.

Наутро шторм прошёл, оставив после себя свежее, солёное дыхание моря и мутно-серое небо. Паруса были натянуты заново, парни из команды снова вышли на палубу. Кто-то присел на ящик с картошкой, жуя сухари и копчёную рыбу, кто-то держал в руках кружку с супом, приготовленным ещё с вечера. У команды был собственный запас еды — тщательно собранный ещё до отплытия. Хлеб, засоленное мясо, сушёные ягоды, крупа, орехи, запасы мёда и вяленой дичи. Каждый завтрак и ужин были простыми, но сытными: овсяная каша с орехами и сушёными фруктами, рагу из тушёнки и картошки. Иногда, если ловили рыбу, готовили уху, добавляя сушёный лук и щепотку соли.

Делг однажды предложил сварить что-то «по-настоящему вкусное», и однажды вечером действительно накормил всех чем-то, что напоминало гуляш — жирный, острый, наваристый. Даже Закс сказал, что «в этом ёбаном месиве есть вкус», а это, по меркам Делга, было комплиментом.

Путешествие не спешило. Временами корабль попадал в зону штиля, и тогда паруса опадали, как выдохшееся лёгкое. Тогда команда занималась делами — точила оружие, чистила одежду, разговаривала ни о чём, дралась в шутку, следила за горизонтом. Иногда появлялись другие суда — торговые, военные, контрабандные. Матросы обменивались новостями через крики и знаки, иногда подходили вплотную, чтобы сбросить или передать письма. Никто не искал драки. В этих водах драки не приносили ничего, кроме трупов.

Корабль продолжал расчерчивать воды бескрайнего океана, сопровождаемый криками чаек и ленивым скрипом мачт. Море постепенно становилось спокойнее — как будто с каждым днём оно отпускало тревоги, накопленные в глубине. День за днём отряд втягивался в рутину жизни на борту: дежурства по графику, помощь матросам, короткие разговоры под солнцем, и, конечно, тренировки, ставшие частью их новой дисциплины.

После того ночного поединка между Микаме и Заксом, атмосфера между ними стала чуть иной — в ней чувствовалось уважение, витающее где-то глубоко, непоказное, но прочное. Никто не видел, кто победил, но оба ходили с утомлённым достоинством на лицах. Всё-таки Микаме удалось уговорить его.

Когда настало утро, Микаме проснулся на палубе, где задремал прямо у мачты, глядя на звёзды. Закс уже неспешно курил, сидя на краю корабля и свесив ноги за борт. Закатанная рубашка и огрубевшие пальцы в свете восхода казались особенно старыми — не по возрасту, а по пережитому. Он долго молчал, а потом тихо произнёс:

— Его звали Закс. Мечтал стать известным. Даже фамилию другую выбрал - Лунье.

Микаме ничего не ответил. Только кивнул, уважая паузу.

Так и шли дни. Утром — лёгкий завтрак из сухарей и солёной рыбы. Воду берегли, но раз в день Лукас всё же освежал её заклинанием, чтобы не испортилась. Раз в два дня он проверял желудки матросов, да и некоторых из своих — даже Делг однажды признался, что чувствовал, будто проглотил камень. Детоксикация помогла.

Тренировки продолжались. Иногда на глазах у всей команды, иногда в одиночестве, иногда в парах. Рокуро оттачивал движения с кастетами — не ради демонстрации, а чтобы вновь слиться с лезвием. Лукас предпочитал работать с магией на корме, стоя у края и выпуская неяркие заряды в пустоту. Сенджи практиковал Стиль Бога Воды, подражая Микаме.

Закс же был то рядом, то вдали. Он наблюдал, он говорил редко. Иногда просто сидел в тени и чистил посох. Иногда кидал ремарку, едкую, но полезную.

На третий день после боя с Заксом море вновь взбунтовалось. Волны стали тяжелее, ветер — непостоянным, рвущимся. Корабль кидало не сильно, но достаточно, чтобы команда напряглась. Однако шторм так и не перешёл черту — словно кто-то невидимый удерживал ярость стихий на грани. Микаме вышел на нос корабля, взъерошенный ветром, и долго смотрел вперёд.

— Фудзин, тот, кто направляет ветер, — пробормотал он, — либо нас ждёт, либо отказывается нас пускать.

Капитан, угрюмый, но честный мужчина с густой бородой, поначалу недоверчиво косился на столь разношёрстную команду, но день за днём проникался уважением. Даже громкий Микаме научился не швырять вещи в трюме.

Вечерами матросы иногда подходили послушать разговоры: истории Закса, редкие шутки Микаме, дружеские споры между Микаме и Лукасом о религии и сущности Благословлений. Рокуро же всё больше уходил в молчание. Он, казалось, готовился — не только к будущим боям, но и к встрече с чем-то важным.

Тишина одной из спокойных ночей. Белый туман начал постепенно рассеиваться, и Сенджи вдруг ощутил под ногами гладкий пол, покрытый тёплыми досками, отполированными годами тренировок. В нос ударил знакомый запах: лёгкий аромат рисовой пыли, старого дерева и ветреной свежести из открытого окна — он чувствовал это только в одном месте. Он стоял в своём старом кимоно, серо-белом, с потёртой эмблемой школы на спине. Всё тело отзывалось странным облегчением, как будто с него сняли груз лет.

Он медленно поднял взгляд.

Перед ним был зал его юности. Просторный, с высокими деревянными балками, низкими окнами, через которые пробивался мягкий дневной свет. На стенах — свитки с надписями учений, знакомые до слёз. В углу — стойка с тренировочным оружием. И ни души. Всё выглядело пугающе правдоподобно. Не иллюзия, а воспоминание, возвращённое в тело.

Он резко крикнул, голос разнёсся глухо по залу:

— Чужой! Это ты, да?! Что на этот раз?! Покажись!

Ничего. Лишь эхо. Ни холодка в сердце, ни ощущения присутствия. Он остался один.

Сенджи нахмурился, двинулся вдоль зала, прикасаясь к стенам. Всё, даже царапина у входа от его первого неуклюжего броска, всё было здесь. Он провёл пальцами по знакомым бороздкам дерева, и чувство возвращалось — не телом, а душой. Как будто он вновь был тем мальчишкой, потерянным, глухим ко всему, кроме стали и ударов.

Он остановился у стойки с деревянными мечами, и рука будто сама собой потянулась к одному из них, потёртому. Он знал каждый занос, каждую щепку на рукояти. В тот момент ему показалось, что из соседней комнаты вот-вот выйдет она.

— Мусаси... — прошептал он. — Ты здесь?

Он обернулся, как когда-то, в дни юности, когда она появлялась бесшумно, с кружкой зелёного чая и лёгкой насмешкой в глазах. Но никто не вышел. Только в воздухе вдруг появилось едва уловимое движение — будто ветер прошёлся по залу. Его волосы чуть дрогнули. А потом…

Он услышал шаги. Тихие, размеренные, как в медитации.

Из тени выхода появилась высокая фигура — женщина в чёрно-белом кимоно, с убранными назад длинными белыми волосами. На лице — сосредоточенность. Он сразу узнал её.

— Сенджи, — сказала она просто, без удивления, будто он не исчезал из её жизни ни на день.

Он отступил на полшага, сердце рухнуло куда-то вниз.

— Мама?..

Мусаси стояла перед ним, такой, какой он её запомнил — и такой, какой боялся вспоминать. Но она выглядела живой. Реальной.

— Это сон? Видение? — выдохнул он. — Или ты...

Сенджи, всё ещё ошеломлённый, застыл. Его губы приоткрылись, но он не знал, что сказать. Женщина перед ним — её лицо, её голос, её движения — всё принадлежало Мусаси. Но глаза... в этих глазах не было того, что он знал. Они были бесконечно глубокими, спокойными.

Женщина села на колени, как в минуты церемоний. Она положила руки на бёдра, взгляд не отводя.

— Присядь, Сенджи, — спокойно сказала она.

Он опустился на колени, напротив неё, сдерживая волнение. Всё внутри сжималось — не от страха, а от неведомого предчувствия.

— Ты не... ты не моя мать, — выговорил он. — Кто ты? Что это за место?

— Облик я выбрала, чтобы тебе было легче воспринять моё присутствие, — проговорила она спокойно. — На самом деле, не я. Ты.

Она склонила голову, почти с уважением.

— Я – то, что ты можешь воспринять. Можешь назвать меня Абсолют. Это будет правильно. И в то же время недостаточно.

Сенджи замолчал. Мысли сбивались, как пепел в воздухе.

— Почему ты пришёл? Ко мне? Я... — он сглотнул. — Я ведь не герой. Я просто...

— Сломанный меч, — мягко договорила она. — Брошенный сын. Убийца и спаситель. Тот, кто знал, что такое честь, прежде чем узнал, что такое ненависть.

Он побледнел.

— Значит, ты наблюдал за мной?.. Всё это время?

— Я наблюдаю за многими. Почти за всеми. Но в тебе… возникло отклонение.

Она говорила как-то странно: не с высокомерием, но с чувством предельной точности.

— Ты стал не тем, чем должен был стать. И всё ещё продолжаешь двигаться в сторону, что не принадлежит ни одному из путей, прописанных тебе судьбой.

Сенджи нахмурился.

— Судьба? Значит, ты определяешь, кем мы станем? Ты пишешь наши жизни?

— Я создаю возможное. Миллионы троп. Но ваши выборы... Они настолько очевидны, что можно назвать меня провидцем и писателем судеб.

Её голос был спокоен, но в нём чувствовалось что-то древнее. Как будто он слышал рёв океана, бурю и шёпот умирающей звезды одновременно.

— Ты идёшь по тропе, которой не должно быть. Ты стал тем, кто может нарушить тонкую ткань вещей.

Сенджи уставился на неё.

— Тогда скажи мне. Кто я?

— Ты – тот, кто был свидетелем слишком многих смертей. Тот, кто знает, что значит потерять всё, и всё же держит меч.

Она наклонилась ближе.

— В тебе пылает огонь, что может стать светочем для всего Фентрила. Или гвоздём в его гроб. Всё зависит от того, с кем ты будешь, и когда сделаешь выбор.

Он сжал кулаки.

— Мне надоело это. Всё - образы, видения, пророчества. Почему не сказать прямо?

Абсолют улыбнулась.

— Потому что ты не готов принять правду прямо. Ни один человек не готов. Ты понимаешь только через путь. Через боль. Через сражение. Через потерю. Так устроено ваше бытие. Даже я не могу это обойти - я связан тем, что вы называете свободой воли.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы предупредить и объяснить.

Она вытянула руку — и между ними появилась странная фигура, как будто сотканная из света и чернил. Изломанная, как трещина в стекле.

— Это Рё. Кусок просочившейся в Фентрил ненависти из моего брата, коего я запечатал.

Сенджи нахмурился.

— Твоего брата?

— Такого же творца, как и я, но сбившегося с пути. Тебе будет понятнее, если я буду называть их братьями. Он пожрал свои собственные миры, а затем и создания другого брата, вместе с ним самим. Эта трагедия... Ослабила меня.

Абсолют опустила взгляд.

— Слишком сильно ослабила. Все мои силы уходят на удержание его, поэтому я ничего не могу сделать. Лишь обратиться к тебе.

Он прикрыл глаза, в голове зазвенело.

— Ты говоришь, как будто я обязан что-то сделать. Но кто дал тебе право решать за меня?

— Я не решаю. Я рассказываю и желаю помочь.

Наступила тишина. Белый туман за пределами зала дрожал, словно пространство само затаило дыхание.

Сенджи выдохнул и спросил:

— Это... всё сон?

Абсолют долго молчала, потом проговорила:

— Сон – это просто дверь. Этот разговор был реальнее твоих многих дней. Кроме того, это я пожелал Чужому даровать тебе Метку.

Она коснулась пальцами пола.

— Когда ты проснёшься, ты забудешь этот разговор. Но тело будет помнить.

Сенджи поднял голову, встретился с её глазами.

— А ты будешь рядом?

— Я всегда рядом, — тихо произнесла она. — Просто не в том виде, который ты ожидаешь. Иногда - взглядом незнакомца. Кстати говоря...

— Что?

— Мусаси Миямото жива.

И с этими словами — всё побелело. Зал исчез. Мусаси исчезла. Абсолют растаял, как дым. А Сенджи вдруг проснулся — сердце билось в груди, словно в бою, а за окном бушевал ветер.

Как и обещал Абсолют, Сенджи проснулся без воспоминаний о ночной встрече. Ни слов, ни образов, ни даже ощущений — будто сон, растворившийся в тумане рассвета. Лишь одно ускользающее чувство не отпускало его: он видел свою мать. Мусаси Миямото. Она была жива. Она была на Беггарите.

Он резко сел, глаза ещё в полусне, грудь вздымалась от прерывистого дыхания. Лоб покрылся испариной, и, будто по команде, в груди вспыхнула острая боль. Сенджи тихо охнул, схватившись за сердце. Сердце не просто болело — оно пульсировало, как будто кто-то сжимал его изнутри. Он зажал пальцы в ткань рубахи, вдавив их в грудную клетку, и прошептал:

— Метка... Метка...

Не та, что пульсировала холодом на тыльной стороне ладони. Сенджи не знал, что это значит. Не помнил, откуда знает. Но знал — это не просто боль. Он замер, тяжело дыша, с закрытыми глазами. И как только сказал это слово — «Метка» — боль начала стихать. Неспешно, волнами, отступая вглубь, оставляя за собой только глухой гул под рёбрами и тень тревоги. Он выдохнул. И на этом всё. Сон исчез, боль ушла, память молчала.

Утро на корабле было поморскому прохладным, ветер гулял по парусам, а волны неспешно катились в бесконечную даль. Моряки уже начали оживлённо переговариваться, распутывая канаты и проверяя снасти. Команда по одному появлялась на палубе — кто сонный, кто бодрый, кто уже с куском хлеба в руках. Лукас первым делом проверил состояние попутчиков, особенно обратив внимание на Сенджи.

Микаме стоял у поручня, вглядываясь в горизонт, будто надеясь увидеть первый силуэт суши — но воды тянулись бескрайним синим ковром. Он знал, что путь к Беггарите не будет коротким, и тем важнее — сохранять тело и разум в тонусе.

День прошёл спокойно. Ветер дул ровно, волны ласкали борт. Делг снова чтото чертил в своей старой тетради, сидя у складов. Иногда подходил к капитану, сверяя координаты, подмечая чтото по небу. Он явно неплохо разбирался в навигации и помогал, чем мог. Закс почти не появлялся на палубе, разве что чтобы закурить последнюю сигарету. Он явно не торопился участвовать в активных делах, но, как и прежде, наблюдал — остро, молча.

Во второй половине дня на палубе устроили короткое собрание — капитан объяснил, что если ветер будет дуть нестабильно, через три-четыре недели покажется побережье Центрального. Новость встретили с радостью: каждый по-своему хотел добраться туда.

Вечером снова началась тренировка — на этот раз Сенджи сражался с Делгом, а Микаме следил, давая советы. Они уже поняли, как можно использовать даже ограниченное пространство палубы — ловко двигаясь, подстраиваясь под качку. За происходящим наблюдало несколько матросов — кто с ухмылкой, кто с уважением. Один старик даже бросил: "Таких давно не видел..."

К ночи море немного оживилось, но штормов не предвиделось. Небо было усыпано звёздами, воздух стал влажнее. Некоторые остались на палубе, просто лежать и смотреть в небо. Сенджи тихо сидел рядом с Делгом, потирая грудь. Микаме подошёл ближе, но тот покачал головой — мол, всё нормально. Он знал, что не всё, но не настаивал.

Следующий день был безоблачным. Готовили снасти, смазывали канаты, сушили мешки и тряпки после вчерашней влаги. Рокуро помогал с распределением воды, следил, чтобы запасы расходовались разумно. Лукас обучал одного из матросов базовым приёмам магии Воды, что вызывало смешки — но потом всё же слушали внимательно.

Микаме, не теряя ни дня, продолжал тренироваться: по утрам — упражнения на дыхание, днём — отработка движений, вечером — спарринги. Закс пару раз покачал головой, проходя мимо: «Ты неугомонный, Микаме...» — на что тот только усмехнулся: «Если не меч — то кем я стану?»

Так шли дни. В море медленно, но уверенно чувствовалась перемена. Воздух становился теплее. Птицы начали появляться чаще. И всё больше времени каждый из них проводил в размышлениях о предстоящем прибытии — к Центральному континенту.