Хлопок, хруст — и хлипкая каменная стена одного из старых домов раскололась, как сухой хребет, когда в неё с размаху влетело тело одного из пьяных бандитов. Кровь размазалась по трещинам, брызнув на уцелевшие доски. Грохот привлёк внимание ближайших — но не раньше, чем Курама шагнул через обломки, как призрак, медленно, уверенно, будто всё происходящее не имело никакого значения.

Из тени вылетели двое. Уже не бухие — глаза у них были внятные, затуманенные лишь яростью. Один нёс полуторный меч, второй — корявый топор. Они не стали переговариваться. Один рявкнул, второй взвизгнул — и оба рванули на Кураму.

Он молчал. Даже не поднял бровей. Лишь слегка, почти лениво, выдохнул носом.

В одну секунду катана уже была в его руке. Прямая, как стрела, без гарды, со светлым отблеском в тусклом свете факелов. Кусанаги. Клинок, молчащий, как и сам его хозяин.

Первому Курама шагнул навстречу. Один поворот — и шея бандита хрустнула, рассечённая чисто, без сопротивления. Кровь не успела брызнуть, как Кусанаги уже скользнул вбок, обрушиваясь по диагонали на второго. Тот выставил топор, но катана ушла ниже и вонзилась в брюшину, вспоров всё до таза.

Оба упали. Один бился ногами, пытаясь вдохнуть, глядя в пустоту. Второй только застонал и умер с открытым ртом. Песок под ними впитывал их жизнь.

Из домов начали кричать. Сначала — непонимание, потом — тревога. За ней — рёв. Кто-то закричал:

— Тревога! Кто-то напал! Кто-то...

Крик захлебнулся — один из людей, выглянувший в проём, получил в висок камень, запущенный так точно, будто его метнула сама ночь.

Курама уже шёл дальше, проходя по дороге из песка и битого камня, мимо светящихся окон. Его походка не изменилась. Спокойная, уравновешенная, будто он шёл по берегу, а не по лагерю, где вот-вот поднимется целая свора разъярённого вооружённого отребья.

Окно хлопнуло. Из-за дома вылетел новый человек — с арбалетом. Курама не сбавил шаг. Болт сорвался, летел быстро, точно — но в последний момент Курама просто наклонился на долю секунды, и с тихим «вжух» стрела ушла мимо, даже не задев волос.

Кусанаги снова блеснул в руке. Курама одним рывком оказался у стрелка. Ни выкриков, ни угроз — только одно короткое движение. Лезвие вошло в грудь, а потом снова исчезло. Тело бандита осело, сваливаясь у подножия дома.

Курама оказался в центре лагеря. Свет факелов трепетал на стенах полуразвалившихся домов, пыль летала в воздухе от его шагов, от тел, что уже лежали в песке, мёртвые или умирающие. Но всё менялось — шум, крики, беготня становились упорядоченными. Из теней выходили те, кто был не пьян, не труслив. Те, кто знал, как драться. Те, кто был не просто бандитом — а убийцей по призванию.

Двое вынырнули из-за сломанного дома — с широкими плечами, в доспехах из сваренной кожи, шрамы пересекали их лица. Один с коротким мечом и щитом, другой с секирой и железным крюком на цепи. Они не кидались — подошли осторожно, изучая, словно почуяли, что перед ними не просто человек. Но всё же не остановились.

Курама, не меняя выражения, шагнул им навстречу. Щитоносец метнулся первым, замахиваясь в висок — Курама ушёл вниз, под щит, подставив плечо, и ударил с силой, что мгновенно сбила бандита с ног. Тот грохнулся, и прежде чем успел среагировать, катана уже вонзилась в его шею, прошив кольчугу как бумагу. Шипение — и кровь ударила вверх, горячей струёй.

Секироносец оказался быстрее. Цепь просвистела, ударяя по воздуху — Курама, резко отскочив вбок, ловко ушёл от крюка. Но тот с грохотом вонзился в землю и тут же вернулся назад. Бандит уже летел вперёд, с хрипом, размахивая секирой. Курама встретил его в полудвижении — они столкнулись грудь в грудь, клинки сцепились.

Клинок Курамы оказался ниже — невыгодно. Секира давила сверху. Но Курама не шелохнулся. Он медленно усилил нажим, взгляд его оставался пустым — спокойствие бешеное, ледяное. Он подался вперёд, и, вместо того чтобы тянуть катану вверх, резко отпустил её. Освободил руку — и влепил кулак прямо в горло противника. Хрустнул хрящ, противник захрипел, пошатнулся. Тогда Курама снова перехватил Кусанаги, развернулся и всадил клинок в бок, под рёбра, провернув. Секироносец рухнул, не сказав ни слова, захлёбываясь кровью.

А чуть поодаль, в полутьме между двумя домами, вёл свой бой Сенджи.

Он двигался плавно, как волна, отбивая удары, проскальзывая сквозь замахи, уходя из-под лезвий. На нём не было тяжёлой брони, только чёрные штаны штаны, лёгкая алая кожаная накладка на левом плече и руке, украшенная тонкими швами. Но броня ему была почти не нужна. Его тело, его движения — всё было точным, выверенным. Катана "Клён" пела в его руках, то рассекая воздух с агрессией пламени, то отражая удары с прыткостью воды.

Первый нападавший — коренастый с булавой — попытался взять грубой силой. Сенджи увернулся, прошёл под ударом и тонким, выверенным колющим движением пробил ему грудь, чуть выше сердца. Второй, с кривым мечом, пошёл в наступление, но Сенджи перехватил его, шагнул вбок и полоснул по ноге, затем по руке — и, когда тот выронил оружие, молча добил, не дав шанса на крик.

Третий оказался опаснее — молодой, но быстрый, с копьём и двумя метательными ножами. Он прыгал, пытался держать дистанцию, уходил. Но Сенджи не гнался. Он ждал. И когда тот сделал один лишний шаг вперёд — катана чиркнула по животу, вспоров всё в один рез. Кровь хлынула, будто вылили ведро.

— Дрейк… — прохрипел тот, опираясь на колени, захлёбываясь в собственной крови. — Дрейк… он с тебя кожу… сдерёт…

Сенджи не остановился. Он лишь на миг задержал взгляд. В глазах не было страха — только холод.

Сенджи, сжимая "Клён" в ладони, вышел в центр лагеря. Свет факелов отражался в свежей крови на клинке, тело его дышало размеренно, но внутри всё клокотало. Он был добрейшей души человек — тем, кто верил в справедливость, кто всегда искал в людях свет, даже когда мир вокруг был полон тьмы. Но здесь, в этом лагере, среди пьяных голосов, захлёбывающихся в крови, среди запаха страха, насилия и гниющего человеческого духа, Сенджи не мог прощать. Он не имел на это права.

И вдруг — грохот, как будто камень рухнул с неба. Курама вылетел из узкого прохода между домами, пробив деревянную стену ближайшего сарая, сорвав целый фрагмент стены и расплющив пару бочек, прежде чем врезаться в каменную кладку. Пыль взвилась. Обломки осыпались.

Он встал почти сразу, будто это было не более чем толчок. Но плечо его было сбито, кровь стекала по руке, а на губе тлел алый след. Сенджи поднял взгляд на ту сторону, откуда Курама вылетел, и увидел… не просто фигуру. Монолит.

Из тени между домами шагнул Дрейк Тиббс. Он был широк, как два человека, мускулист до абсурда, покрыт кожей, закалённой в огне, как старая броня. Лысый, с бородой как чёрная щётка, в кожаных шкурах, обвешанных металлом. На лице — ожог, старая рана, исказившая одну щёку, и взгляд, полный звериного презрения. В одной руке он держал чёрную булаву с металлическими шипами. Глаза его искали следующую цель. Но уже нашли.

Микаме когда-то вскользь упомянул имя Тиббса. Год назад, говорил он, они с Рокуро и Лукасом перебили его отряд, но, видимо, вот главарь. Он не вдавался в детали. Только сказал: «Эти твари — как плесень, живут в щелях».

Сенджи на секунду бросил взгляд на Кураму, тот уже поднялся, ссутулившись, но не пошатываясь. Из уголка губы стекала тонкая нить крови.

— Нужна помощь? — спросил Сенджи, не громко, но отчётливо. В его голосе не было снисхождения. Только уважение и готовность.

Курама, не отвечая, отстегнул ножны с пояса и лёгким, точным движением кинул катану в Сенджи. Прямая, без гарды, лезвие блеснуло, и Сенджи поймал её на лету.

— Не мешайся, — хрипло сказал Курама, выпрямляясь. Его голос был ровным, но в нём сквозила сталь.

Сенджи молча кивнул, зажав два клинка в руках.

Дрейк шагнул вперёд, и с каждым шагом земля будто слегка дрожала. Из-за спины он медленно, без спешки, вытащил своё оружие — массивный меч с толстой гардой и чуть изогнутым лезвием, испещрённым старыми, въевшимися в металл резьбами. В этих вырезах, как в шрамах, застыли следы тёмно-бурой крови — засохшей, спёкшейся, этот меч давно не знал ни чистки, ни уважения.

Сенджи непроизвольно поморщился. Его внутренности передёрнуло. От самого вида этого клинка веяло осквернением. Не потому что он был страшен — а потому что кто-то, кто держит оружие, мог так с ним обращаться. Меч — это не просто кусок железа. Это продление руки. Души. А тут… кость, покрытая мясом, забытым во времени.

Дрейк, не раздумывая, рванулся вперёд, размахивая своим мечом так, словно крушит скалы. Взмах — и земля, где только что стоял Курама, треснула, как скорлупа. Но Курама уже был в стороне — молниеносное движение, шаг вбок, ускользнувший силуэт.

Он не отвечал мечом. Он не вступал в привычный бой клинков. Он встретил удар кулаком — так, будто кость важнее стали. В момент, когда Дрейк развернулся для следующего замаха, Курама влетел в ближний клинч, ударив его в бок кулаком с разворота — глухой хруст пронёсся над лагерем.

Дрейк пошатнулся. Он шагнул назад, рыча, и обрушил клинок сверху, но Курама уже проскользнул вбок, обвёл лезвие, как танцор, и вломил удар в челюсть противника. Тот мотнул головой, оскалился.

Следующий удар — в грудь. Потом в живот. Потом по рёбрам. Серия — точная, тяжёлая, будто молоты. Дрейк застонал, но не падал. Он был живой глыбой, вынося удары, которые ломают людей. Курама не получал ни одного удара — его движения были остры, обтекаемы, абсолютно предсказуемы только ему.

Но Дрейк, несмотря на всё, оставался зверем.

В какой-то момент, дождавшись, когда Курама замахнётся ещё раз, он резко подался вперёд, перехватил момент — и схватил Кураму за волосы. Сжал, как тиски. И с рёвом, что потряс лагерь, швырнул его через двор, прямо в штабель старых бочек. Дерево треснуло, железные обручи сорвались с креплений, жидкость — старая, гнилая — плеснулась, покрывая землю.

Курама рухнул, но не лежал долго.

Он медленно поднялся, отряхиваясь и выпрямляясь. Губа рассечена, под глазом — синяк, но на лице — та же самая маска отрешённой ленивой усмешки.

Он посмотрел на Дрейка — и, вместо того чтобы идти к нему, отступил на шаг. Поднял левую руку. Пальцы вытянуты, ладонь вперёд, как будто он держит что-то между большим и указательным. Правая — потянулась назад, как будто натягивает тетиву, которой не видно. Поза — как у лучника. Но лука нет.

— Пам, — выдохнул он.

Раздался хлопок.

Из ладони, направленной вперёд, вырвался узкий, слепящий столб молнии. Он ударил в грудь Дрейку. Воздух вздрогнул. Запах озона мгновенно пропитал лагерь. Оружие в руке Дрейка качнулось. Его глаза дернулись, мышцы сжались, и он отлетел на два шага назад, как будто его ударили молотом.

Он рухнул на колено, дыша резко, с кашлем. Молния выжгла путь.

Сенджи, стоя в стороне, прищурился. Он почувствовал это не глазами — нутром. Курама зарядил противника положительной энергией во время ближнего боя. А теперь, освободив отрицательный заряд, он вызвал искусственный разряд.

— Не используя Территорию, — удивлённо выдохнул Сенджи, — ты добился эффекта гарантированного попадания...

Курама не ответил. Тело Дрейка дрогнуло — и упало. Грудь, пробитая молнией, зияла сквозной раной — обугленная плоть, дым, запах жжёного мяса. Сквозь неё виднелась ночь. Сталь меча выскользнула из мёртвых пальцев, ударившись о землю с сухим металлическим звоном. Легенда местных бандитов, зверь, пугало, имя которого шептали с дрожью, остался лежать в песке, как и остальные — ничем не отличаясь. Просто ещё один труп в кровавой коллекции судьбы.

Курама выдохнул медленно. Его грудь вздымалась неторопливо, не спеша — будто бой не требовал от него ни капли усилий. Он опустил руку. Пальцы были чуть подрагивающими — остатки энергии, как паутина света, пробегали между ними. Молнии вспыхивали короткими дугами, как дыхание зверя, готового вновь вырваться.

Он взглянул на ладонь. Кожа на пальцах чуть потрескалась от перенапряжения. Но ему было всё равно.

Из дома, куда вели следы, всё ещё слышались шорохи и слабое постанывание. Сенджи уже мчался туда, не раздумывая ни секунды, его шаги были быстры и точны. Он распахнул покосившуюся дверь плечом — она скрипнула, оторвавшись от нижней петли. Внутри было душно, пахло потом, вином, страхом.

Комната была убогой — старая кровать, ящики, выбитый проём в потолке. На полу, у стены, сидела эльфийка — в разорванной одежде, с рассечённой губой, светлыми волосами, падающими на лицо. Глаза её были сухими — слёзы, похоже, давно кончились. Она смотрела на Сенджи как на мираж.

Он не стал подходить близко. Просто наклонился чуть, держась на расстоянии.

— Мы убили их, — сказал он мягко. — Ты свободна. Мы можем помочь тебе, если захочешь.

Эльфийка качнула головой. Медленно, без слов. Лицо её было каменным, как у истукана.

— Я… — начал Сенджи, но она подняла руку, прося не говорить.

— Я останусь или уйду позже. Но одна, — хрипло сказала она. Голос её был глухой, ровный. — Спасибо. Но… не надо больше.

Он кивнул, не споря. Вышел так же, как вошёл.

Ночь вокруг была спокойной — как будто битва и смерть не оставили после себя ни капли следа, кроме тел и выжженного воздуха. Курама стоял на том же месте. Он даже не обернулся, когда Сенджи приблизился.

— Можно идти, — сказал тот, расправляя плечи. — Она отказалась. Сказала, что хочет остаться одна.

Курама кивнул.

Они вернулись под утро. В небе ещё дрожали звёзды, редкие и тусклые, как будто небеса тоже устали от всего увиденного. Вышка стояла, как и прежде, одинокая, чернеющая силуэтом на фоне первых багровых оттенков рассвета. Возле костра догорала ветка — тлела, не желая сдаваться ночи. Остальные спали, укрывшись плащами, сбившимися одеялами. Тишина была вязкой, будто воздух сам знал, что говорить — излишне.

Сенджи сел у огня, не говоря ни слова. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах отражалась глубина — как у того, кто видел слишком много и ещё не успел осознать, что именно. Он смотрел в пламя, будто ища в нём ответы, которых не было. Огонь потрескивал, мягко, мерно. Тепло касалось щёк.

Вскоре и он уснул, опершись на колени, не раскладываясь.

А во сне — уже другой человек — метался. Рокуро.

Он ворочался в одеяле, лоб его покрылся испариной, дыхание сбилось. Сон не был обычным — он был как забытый яд, что пробрался в кровь и начал плясать по венам. Мир вокруг был без формы — всё текло, будто из чёрного воска: песок, дома, люди, горы, всё превращалось в змеящиеся линии и капли цвета. Глаза Рокуро метались, он шептал что-то сквозь стиснутые зубы, а в ушах — будто кто-то дышал, прямо в мозг.

— Ванталион...

Голос был искажён, звучал из глубин. Он раздавался то слева, то справа. Женский, потом мужской. Старческий, затем детский. Иногда будто механический, а порой — звериный. Слово повторялось и повторялось, отскакивая от внутренних стен его разума.

— Ванталион... Ванталион...

Шепчущий, молящий, предрекающий.

— Ты слышишь меня?..

— Он приближается...

— Ты уже связан...

— Примешь или отвергнешь?..

Рокуро дернулся. Рука потянулась к бедру — но там не было кастета. Только пыль и полумрак. На него смотрели глаза, тысячи глаз, из песков, из воздуха, из тени. Но среди них был один. Один — огромный, как луна. Он смотрел без век, без выражения, без смысла. Просто… смотрел. И не отводил взгляда.

— Ванталион...

Рокуро вскрикнул и проснулся.

Утро наступило медленно, почти неохотно, как будто мир не был готов принять день после такой ночи. Солнце поднималось над горизонтом, заливая песчаную равнину беловато-золотистым светом. Птицы не пели, ветер не шумел. Вышка стояла в абсолютной тишине.

Курама уже сидел у костра, как будто и не уходил вовсе. Никаких следов побоев — ни синяков, ни ссадин, ни кровавых пятен на одежде. Рука, с которой выстрелила молния, выглядела как всегда — чуть грубоватая, сухая, но спокойная. Он что-то жевал — сухое мясо, лениво, почти с равнодушием.

Микаме подтянулся ближе, закинул плащ на плечи и уселся рядом. Улыбнулся уголком губ — лёгкой, короткой, почти невидимой ухмылкой.

— Не спал хоть кто-нибудь, кроме молчальника? — спросил он, потягиваясь.

Сенджи, опершись локтями о колени, кивнул, глядя в землю.

— Мы с Курамой выходили ночью. Там был лагерь бандитов. Они держали эльфийку... — голос его был ровным, спокойным, но в нём слышалось напряжение, ещё не отпущенное.

— И?.. — Микаме покосился на Кураму, тот ничего не сказал.

— Мы разобрались. Их в живых не осталось. Лидер у них был - Дрейк Тиббс.

При этих словах Микаме чуть приподнял бровь и фыркнул себе под нос.

— Дрейк... Ясно. Хм... Ну, это объясняет запах, — пробормотал он, отломив кусок сухаря. — А вот брат его, Джозах... был мужик толковый.

Сенджи поднял на него взгляд.

— Ты его знал?

Микаме пожал плечами, как будто вопрос был слишком личным или же слишком далёким.

— Встретились однажды. Хороший дядька. Умер правильно, — голос его не изменился. Он не пояснил, не добавил - просто отрезал фразу, как ломтик хлеба.

Рокуро, понурый и с бледным лицом, не проронил ни слова. Он всё ещё приходил в себя после сна, в голове которого всё ещё эхом звучал шёпот.

Рокуро склонился над бурой канавой между двух валунов, достал флягу, осторожно открутил крышку и вылил на ладони ровно столько, чтобы не пожалеть потом. Склонив лицо к рукам, умывался медленно, будто вычищая не пыль, а усталость, что въелась под кожу. Вода была тёплой — она давно нагрелась под палящим небом, но даже такая казалась даром. Несколько капель скатились по его щеке, сбежали по шее и исчезли в плаще. Он закрыл глаза и на миг задержал дыхание.

Небо над ним стояло ровное, безмятежное, ровно настолько, насколько может быть безмятежной пустота.

Они снова пошли.

Шаг за шагом. Метр за метром. Дюны, холмы, сухие равнины, редкие участки потрескавшейся земли, где некогда текли ручьи. Всё это растворялось в миражах. Они не шли ради цели — они шли потому что знали, что остановиться будет хуже. И потому что назад дороги больше нет.

Сапоги скользили по песку, шуршали по пыли, глухо стучали по сухому камню. Кто-то шел с прямой спиной, кто-то понуро, кто-то неся на плече оружие, кто-то с руками в карманах — но все в одном ритме. Отряд двигался как тень — растянутая, упрямая, не поддающаяся времени.

День был долгим. Длиннее, чем предыдущий. Солнце будто зависло над горизонтом и отказывалось опускаться. Пот струился по вискам. Плащи слипались к спине. Воздух перед глазами дрожал, и от этого всё вдалеке казалось то городом, то миражом, то приближающимся караваном — а на деле был просто пустотой, очередным куском Марутита, столь же безразличным, как и вчера, и завтра.

Сенджи шагал чуть впереди, держа ладонь на рукояти "Клёна", с прищуром всматриваясь вдаль. Он не привык к монотонной дороге — его нутро искало движения. Микаме болтал что-то под нос, скорее себе, чем кому-то ещё. Иногда пинал камни с обочины, иногда останавливался, чтобы подкинуть в воздух крошечный пыльный вихрь магией Ветра, лишь бы не сойти с ума от однообразия. Его голос был фоном — не раздражающим, не весёлым — просто постоянным. Голос того, кто, как ни странно, чувствует себя в пустоте как дома.

Закс молчал. Он шёл за всеми, всегда чуть сзади, проверяя тыл, изредка осматривая следы, замечая звериные лапы в пыли, птичьи перья, унесённые ветром. Он говорил мало, но глядел остро. Лукас время от времени сверялся с картой, поправлял сумку на плече, высматривал ориентиры. Несколько раз они проходили мимо разломов в земле, куда можно было свернуть — но каждый раз он качал головой и уводил их обратно на путь.

Курама был, как всегда, чуть в стороне. Он шёл отдельно, словно его дорога шла параллельно их, хотя шаги звучали в том же ритме. Его не тревожил жар, не утомляла даль. Он шёл легко, спокойно, и лишь иногда косил взглядом в небо — словно сверялся с облаками.

Иногда, совсем изредка, кто-то спрашивал:

— Долго ещё?

— Есть ли впереди вода?

— Когда следующий привал?

Ответа обычно не следовало. Никто не знал. А может, никто и не хотел знать.

Прошёл час. Потом ещё один. Тени стали длиннее, но солнце не теряло злобы. Земля стала пестрее — появились впадины, старые, как будто некогда бывшие канавами или ручьями. Рокуро сказал:

— Ещё день — и дойдём до скалистых хребтов. Там легче будет дышать.

Но легче — не значит проще. И потому они продолжали идти.

Пыль въелась в волосы, в одежду, под ногти. Губы потрескались. Даже у Микаме иссякли слова — он шёл, опустив взгляд, ритмично шагая, тихо насвистывая под нос какую-то странную мелодию, не слишком жизнерадостную, не слишком тоскливую — просто подходящую.

Скалы на горизонте начали проступать медленно, как всплывающая из глубин память. Они были ещё далеко, но уже виднелись — как завершение этого дня. И потому шаги не замедлялись. Наоборот, ритм стал чуть собраннее. Потому что дорога не кончается — она просто переходит в другую.

Солнце наконец-то решилось отползти к горизонту, заливая небо тяжелым золотом, когда они добрались до подножия скалистых хребтов. Каменные громады, изъеденные временем и ветром, поднимались прямо из песка, как будто сама земля вдруг взбесилась и вытолкнула наружу свои внутренности. Скалы торчали грубо, ломано, будто вырваны из земли — резкие, тёмные, не похожие ни на что, что они видели до этого.

Отряд остановился у одного из таких валунов, выбрав участок, защищённый от ветра. Ветер здесь уже не катился стеной по равнине — он ломался о камни, завывая в расщелинах, словно вспоминал древние песни. Микаме, на удивление молча, собрал сухие щепки и старую, истончившуюся древесину, которую ветром принесло откуда-то издалека. Закс выложил круг из плоских камней. Сенджи прочёл заклинание.

Огонь родился сразу — голодный, быстрый, жёлто-оранжевый, с искрами, взмывающими вверх в темнеющее небо. Оно собирало вокруг себя, соединяло, напоминало, что пока есть пламя — есть и жизнь.

Рокуро сел ближе всех. Скинул пальто, вытянул ноги, развязал жилет. Несколько мгновений просто смотрел на огонь, а потом — как бы не к ним, а просто в пространство — произнёс:

— А ведь они были когда-то людьми. — Пауза. — Или почти людьми.

Огонь отразился в его глазах. Остальные подняли взгляды, но не перебивали.

— Говорят, когда-то здесь была равнина. Пустыня, великая. Ни одной трещины, ни одной возвышенности. И никто сюда не совался - слишком далеко от караванных путей. Но однажды... однажды сюда пришли двое. Два мага. Настолько сильных, что их шаги ломали почву, а дыхание оборачивалось бурями.

Он провёл ладонью по ближайшему камню — шероховатому, с вкраплениями застывшего чёрного стекла.

— Легенда говорит, они были из племени Драконов. Они пришли сюда не просто драться — переубивать друг друга. И их бой длился несколько суток.

Микаме не выдержал, шепнул:

— Почему именно здесь?

Рокуро пожал плечами.

— Кто знает? Может, потому что здесь никого не было. Может, потому что это была их территория. А может, земля сама их позвала.

Он указал в сторону выступа, где скалы напоминали застывшую волну.

— Видите, как камень скручен? Как будто его покрыли гравировкой. Так и было. Один умел призывать ножи, или что-то в этом роде. Другой был повелителем небес, но не таких как сейчас. А первозданных, где звёзды не стояли на месте, а танцевали.

Он провёл пальцем по воздуху, будто рисовал, как один из магов направлял вверх посох.

— Они сражались, пока не осталось ничего. Говорят, в последний миг один ударил с небес, а другой ответил из самой земли. Марутит содрогнулся. И часть суши, говорят, отошла. Отломилась.

Он обвёл рукой скалы — острые, неровные, будто когтями расцарапанные.

— Вот эти хребты. Не природное творение. Это... шрам. Напоминание о том, что даже магия может обернуться безумием, если ей дать волю.

Сенджи вздохнул.

— Значит, они умерли?

Рокуро на мгновение задумался, а потом усмехнулся уголком губ.

— Не знаю. Некоторые говорят, что да. Другие - что один из них ушёл вглубь земли, стал частью неё. А второй - поднялся на север и с тех пор прячется среди ледников. Но, честно говоря... — Он подбросил в огонь ветку. — Такие существа не умирают. Они просто... становятся легендами.

Сенджи сидел, уставившись в огонь. Его лицо, обычно спокойное и немного рассеянное, теперь казалось сосредоточенным, почти застылым. Пламя отражалось в его глазах, как будто он видел в нём не только дрова и искры, но нечто гораздо глубже, гораздо более личное.

Он любил огонь. Что-то в нём всегда тянуло. Его тепло, его живость, его ярость. Он был не просто источником света — он был сердцем. Настоящим. И сейчас, когда вечер опустил над скалами тяжёлую, полную тишины тень, Сенджи чувствовал себя ближе к чему-то… настоящему. Настоящему в себе.

Но вдруг, чуть заметно, он скривился. Почти незаметно для чужого глаза, но не для Лукаса. Сенджи сдержанно положил ладонь на грудь, прямо туда, где билось сердце. Глубоко вдохнул, пытался успокоить что-то внутри.

Лукас, лениво жующий сухофрукт, перевёл взгляд, заметил движение и… прищурился. Несколько секунд наблюдал, а потом усмехнулся:

— Интересный малый.

Сенджи быстро отдёрнул руку, словно его поймали на чём-то личном.

— Кольнуло... Просто чуть кольнуло. Вспомнил кое-что. — Он отвернулся к огню. — Семью. Не хочу рассказывать.

Рокуро, сидящий с противоположной стороны костра, задумчиво кивнул. Он уважал личные границы. Но всё же не удержался от смены темы. Его взгляд скользнул к Лукасy.

— Слушай, Лукас… У тебя ведь был магический посох, да?

Тот кивнул, почесал висок.

— Больше нет, не вижу нужды. Просто не вижу, по сути. Но да, был. Почему спрашиваешь?

Рокуро подался вперёд.

— А они реально усиливают магию? Я слышал разное. Кто-то говорит - просто удобство. А кто-то утверждает, что мощь заклинаний увеличивается в разы.

Лукас усмехнулся, подкинул в воздух камешек, поймал.

— Истина — где-то между. Посох — это как рычаг. С тем же количеством маны ты можешь направить её точнее, сосредоточить, а иногда — и ускорить. А если посох хороший, с правильно встроенными кристаллами, да ещё и с древним деревом... — Он свистнул. — Тогда да, в два, иногда даже в три раза сильнее. Не шутка.

Рокуро вскинул брови.

— Значит, это не просто красивая трость?

— О, если ты видишь мага с “красивой тростью” — лучше отходи. Если он вложился в неё — то он либо безумен, либо готов к чему-то грандиозному.

Сенджи молча слушал, всё ещё глядя в огонь. Его сердце успокоилось, но тепло, странным образом, не уходило. И теперь оно не жгло — оно согревало.