Микаме открыл глаза, резко, будто вынырнул из глубины. Комната была тиха. Воздух — всё тот же. Он сел, провёл рукой по волосам, медленно выдохнул и посмотрел в окно. Там уже светало.

Микаме встал, провёл ладонью по лицу, вытирая остатки сна, и медленно потянулся, слыша хруст в плечах и спине. Он тряхнул широкие тёмные штаны, поправляя складки, и поддался вперёд, растягивая затёкшие мышцы. Руки скользнули вверх, спина выгнулась, тело вновь наполнилось лёгкостью, как будто сон действительно даровал ему нечто большее, чем отдых. Он отошёл к стене, где у изножья лежало его оружие.

Меч Мариссия с гладкими, прямыми ножнами он крепко затянул за спиной, на пояснице — так, чтобы рукоять ложилась точно под правую руку. Лезвие это было не просто оружием — оно знало движения Микаме наперёд, и когда он носил его, спина чувствовала уверенность. Поверх — через плечо — он накинул ножны с Тузвейдэзом, алым клинком, даром Короля Меча. Цвет его металла поблёскивал сквозь ткань, словно напоминающий: былое не забыто.

Он обернулся — кровать, где должен был спать Сенджи, была пуста. Курамы на крыше тоже не было видно. Всё в комнате казалось тихим, готовым вот-вот исчезнуть в новом дне. Микаме шагнул к двери, на ходу проверяя, не ослабли ли крепления ножен, и вышел в коридор.

Запах еды ударил в лицо первым — поджаренные лепёшки, что-то мясное, чуть кисловатый аромат овощей. Звук — глухие голоса, приглушённые смехом, звон чашек, резкий стук кружек. Он спустился вниз по лестнице, шаг за шагом возвращаясь в рутину, которую когда-то считал обычной. Но теперь — она была почти волшебной.

За широким дубовым столом у окна уже сидели четверо. Закс, раскинувшийся на лавке, как всегда небрежный, жевал кусок мяса, запивая его водой и, кажется, пытался одновременно спорить с Лукасом, который, сдержанно усмехаясь, что-то резал на тарелке. Сенджи сидел сбоку, прислонившись к косяку, покачивал кружку с тёплым чаем, глядя в окно. А Курама — тот был тих, как всегда, только вилка в его руке время от времени двигалась с отточенной точностью, будто он тренировал контроль даже во время еды.

— Доброе, — бросил Микаме, подходя ближе.

Закс махнул рукой:

— Вот и ты. Осталось только Рокуро дождаться, и мы в полном составе.

— Снова, — добавил Сенджи, не отрывая взгляда от улицы.

Курама слегка кивнул, не сказав ни слова, лишь чуть подвинул к Микаме пустую чашку, предлагая сесть. Тот не заставил себя ждать, опустился на скамью, чувствуя, как тепло еды наполняет его изнутри.

Микаме поднял руку, привлекая внимание невысокой официантки — она уже знала, кто они, и кивнула в ответ с лёгкой полуулыбкой. Он заказал себе простое, но сытное блюдо: тарелку рисовой каши с тушёными овощами и мясом. Не роскошь — но именно такой завтрак всегда напоминал ему о первых походах, о тренировках на износ, когда такая еда после долгого дня казалась почти святыней.

Прошло всего несколько минут, прежде чем перед ним поставили глубокую глиняную миску, из которой поднимался пар — влажный, тёплый, обволакивающий. В нём смешивались ароматы: пряного лука, тушёной тыквы, сладковатого морковного отвара и поджаренного на масле мяса — чуть подкопчённого, как будто его подержали над углём перед тем, как бросить в кастрюлю. Всё было щедро приправлено травами — не богатыми специями запада, но чем-то родным: зелёным тимьяном, толчёным сушёным чесноком, щепоткой тмина.

Он взял ложку — простую, деревянную — и зачерпнул первую порцию. Тёплый, мягкий рис растекался по нёбу, впитав в себя всю густоту мясного бульона. Овощи, сваренные до идеальной нежности, не теряли текстуру: семена карашти были сладкими и мягкими, морковь чуть плотной, с едва уловимым хрустом. А мясо — будто таяло, оставляя послевкусие дыма и соли.

Микаме ел медленно, не торопясь. Каждый кусок словно говорил: ты ещё здесь. Ты жив. Всё позади — кровь, крики, песок, боль. Сейчас есть только ложка, тарелка и тепло в груди. Он позволил себе закрыть глаза на пару мгновений, ощущая, как еда наполняет не только желудок, но и душу — как будто каждое движение ложки возвращает часть его, утраченную в боях, в размышлении, в безмолвии после столкновений с теми, чьи имена он запомнил навсегда.

Трапеза не была долгой, но в ней было нечто настоящее. Простая, честная еда. Без всякой магии. И именно этим она была для него особенно ценна.

Дверь таверны скрипнула, и прохладный порыв ветра на мгновение нарушил уютное тепло зала. Все подняли глаза, когда в проёме появился Рокуро. Он выглядел вполне довольным, хотя на лице его уже застыло выражение сосредоточенности. Рыжие волосы были чуть взлохмачены, ворот потемневшего зелёного пальто расстёгнут, походка расслаблена, но в глазах — стальная решимость, знакомая каждому за столом.

Микаме прищурился, отложил ложку, провёл пальцем по ободку своей чаши, а затем с ленивой полуулыбкой, не оборачиваясь полностью, бросил в его сторону:

— Ну что, герой, под полдень явился. Жёнушка, надеюсь, довольна? Или тебя самого чуть не сожрали?

Закс прыснул в кружку, Сенджи перевёл взгляд на потолок, Курама даже на мгновение усмехнулся уголком губ. Лукас остался невозмутим, как всегда, но взглядом выразил то же самое — мол, "вот опять".

Рокуро не ответил на шутку. Он прошёл мимо, положив ладонь на плечо Микаме, словно давая понять — он её услышал, и, может быть, даже засмеялся бы, но не сейчас. Он остановился у края стола, обеими руками опёрся на деревянную поверхность, выпрямился, и в его голосе прозвучала та тяжесть, что появляется у тех, кто знает, что дорога будет долгой.

— Двигаемся с Дакугары прямо на юго-запад, до порта. Там сядем на корабль — он нас доставит на Центральный материк. Высадимся возле Широна.

Микаме фыркнул, откинувшись на спинку скамьи и сложив руки на груди.

— Широнцы? Ты уверен? Эти слащавые хари всегда смотрят как будто им кто-то в кашу наплевал. Каждый второй там либо дворянин, либо считает себя таким. Конченные.

Рокуро криво усмехнулся.

— Мы не задержимся. Обойдём само королевство. Пойдём по хребту Синего Дракона. Там хоть и холодно, но безопасней, чем тащиться по людским дорогам. Спустимся в долину, пересечём старые торговые тропы и выйдем к гномьим государствам. В одном из портов найдём корабль на Беггарит. А уже там — будем думать.

На мгновение повисла тишина. Каждый прокручивал маршрут в голове, прикидывая риски, расстояния, логистику. Курама опустил взгляд на свою тарелку, Закс поднёс кружку к губам, но не пил, Сенджи сжал челюсть, вспомнил что-то нехорошее, а Лукас приподнял бровь.

— Беггарит, — повторил Микаме. — Вон туда нас снова тянет. Тяжёлый путь, ещё и в конце — самый жестокий и грубый континент.

Рокуро оттолкнулся от стола, выпрямился, скрестил руки на груди и посмотрел прямо на Закса. В его взгляде не было ни агрессии, ни обвинений — только напряжённое ожидание, замешанное на ответственности.

— Слушай, Закс, — сказал он, — а кто будет защищать Дакугару, пока нас не будет?

Вопрос повис в воздухе, как камень, брошенный в воду. В таверне на миг стало тише. Даже шум за другими столами будто приглушился.

Закс поставил кружку на стол, не торопясь. Провёл пальцем по ободу и только потом поднял взгляд.

— Выбора нет, — просто ответил он. — Найдём наёмников.

— Ты же знаешь, я не про наёмников, — спокойно, но твёрдо продолжил Рокуро. — Тут живут люди, не солдаты. Не мечники, не авантюристы. Простые семьи. Им нужна не просто охрана — им нужен кто-то, кто будет стоять, если снова придут такие, как Райдзин. Или хуже.

Закс пожал плечами, опёршись спиной о стену.

— Я знаю. Но и нас шестеро. Мы - те, кто может остановить Рё. Или хотя бы разобраться, что он замышляет. Если бы я мог себя разделить - я бы остался и ушёл одновременно. Но пока так не умею.

Сенджи положил локти на стол, сцепив пальцы.

— Я видел, как выгорела деревня в Гатроу. После того, как там не осталось ни одного защитника. Если история повторится здесь...

— Повторится, — перебил Курама, не отрывая взгляда от своей чашки. — Или сгорит, или исчезнет. Или окажется на пути чего-то большего. Сейчас весь мир дрожит. Это не просто политика. Это не просто войны. Всё начало скатываться.

Микаме покачал головой.

— Не всё сразу. Дакугара держится. Я бы и сам остался — если бы не знал, что угроза слишком большая.

— Ты думаешь, Рё начнёт из Колодца Душ? — спросил Лукас.

— Я не думаю, — ответил Микаме. — Я знаю. Посланник не стал бы лгать. В его голосе было... что-то... Давящее? Страх? Принуждение? Он говорил, зная, что мы всё равно не сможем остановить это. Но надеялся, что хотя бы попробуем.

Рокуро сел, положил руки на стол.

— Значит, делаем так. Я поговорю со старой. Он сможет собрать людей. Не бойцов, но хотя бы организованных. Закс, возьми пару человек, обучи основам. Курама, если у тебя осталась карта авантюриста — свяжись, найми пару.

Курама кивнул.

— Могу попробовать. Почему я?

— Микаме пару законов нарушил, а мы вместе с ним, — подхватил Закс. — По правилам гильдии, нас уже исключили.

— А я? — спросил Сенджи. — Чем займусь пока?

— Поможешь с магическими печатями. Укрепим периметр. Ты умеешь встраивать барьеры в ландшафт — твоё дело сделать так, чтобы попытка пересечь забор была замечена.

— Хорошо, — задумчиво произнёс Сенджи. — Я всё сделаю.

Лукас поправил манжету, затем сказал:

— А если нападение произойдёт, когда мы будем в пути?

Рокуро посмотрел на него, чуть склонив голову.

— Будем молиться, чтобы Дакугара выстояла. Я не позволю, чтобы всё, ради чего мы сражались, было стёрто за одну ночь. Если потребуется — бросим путь и вернёмся. Но я надеюсь, что этого не случится.

— Не случится, — добавил Микаме. — Я не собираюсь поворачивать.

Все уставились на него, а после прошёл смешок. Негромко, коротко — но в этом смехе была не нервозность, а облегчение. План был. Всё не так безнадёжно.

Рокуро медленно встал.

— Тогда решено. Уходим через три дня. За это время - подготовка, защита, ресурсы. Всё должно быть готово.

— А снаряжение? — уточнил Лукас.

— У каждого своё, — ответил Рокуро. — Но я бы проверил броню. Хребет Синего Дракона — не место для лёгких доспехов. Там холод, ветер, и не только.

Курама поднял взгляд.

— Я слышал, что в тех скалах поселилась стая драконов.

Сенджи скривился.

— Не люблю их.

— Значит, Сенджи поможет с огоньком, — усмехнулся Закс, — или умрём как братья.

Трое суток пролетели незаметно — наполненные делами, голосами, шагами по деревенским тропам, запылёнными от песков Марутита. Каждый в отряде занялся своим — не по приказу, а по привычке. Их сплотило не столько прошлое, сколько понимание: время работает против них, и они должны уйти, прежде чем что-то успеет зацепить их след.

Рокуро ежедневно собирал совещания с деревенским старостой и несколькими мужчинами, способными держать оружие. Учил держать копьё, проверять западню, где лучше ставить сторожей. Он говорил мало, но с ясностью — как всегда. В глазах его было что-то тревожное, но он держал это в себе. Иногда, когда никто не видел, он садился у старого дуба за деревней и глядел в закат — туда, куда вёл их путь.

Закс занимался оружием. Он проверил все клинки, перебрал арбалеты, даже подлатал старый доспех одного из стражей, вечно жалующегося на плечевую накладку. Ему это нравилось — он ругался, кричал, ворчал, но делал. В душе он знал, что это важно. В какой-то вечер он даже сходил к старой кузне — и вернулся с ожогом и двумя ножами. Одни подарил молодому пареньку, будущему охотнику. Без слов.

Сенджи помогал, как мог, — накладывал небольшие магические круги под забором, работал с детьми и старыми. С людьми ему было легче, чем раньше. Он смеялся, не стеснялся комментировать действия Закса, подшучивал над Лукасом и даже пару раз попытался втянуть в разговор Кураму. Безуспешно, конечно, но сам факт говорит сам за себя — Сенджи стал частью отряда. Не просто соратник, а человек, с которым можно молча шагать, не переживая, прикрыта ли спина.

Лукас занимался провизией, маршрутами, точками отдыха. Он, как всегда, был спокоен, педантичен, внимателен. На людях почти холоден, но всегда сдержан и точен в словах. Он общался с караванщиками, собирал карты и даже склонил голову перед Рокуро, признавая его — не формально, а по-настоящему — как командира.

А Курама... Он был. Просто был. Приходил и уходил сам по себе. Иногда помогал с патрулями, иногда просто стоял на границе деревни, глядя вперёд. Он не задавал вопросов, не давал советов, почти не разговаривал. Ему никто не приказывал — он просто делал то, что казалось нужным. Но в каждом его шаге, каждом движении было напряжение, скрытая сосредоточенность, как у зверя, что всегда настороже. Микаме это чувствовал. С первого дня.

Он сам помогал с организацией медикаментов, приводил в порядок походное снаряжение, чинил кожаную перевязь на ножнах, пару раз выезжал с Лукасом к ближайшим холмам, проверяя дорогу. Но всё время — всё это чёртово время — в груди его сидело лёгкое, неуловимое чувство… будто Курама не с ними. Не совсем. Он был здесь — тело, клинок, дыхание. Но часть его будто оставалась где-то ещё. Далеко. В прошлом? Или в другом месте?

И вот — утро четвёртого дня. Солнце ещё не встало, когда шестеро стояли на краю Дакугары. Позади оставались деревянные дома, заборы, свежие костры, тёплый хлеб и сдержанные взгляды тех, кто не умел прощаться словами. Рокуро обернулся. Кивнул. Они тронулись.

Дорога сначала вилась по широкому, пыльному пути, где ветер поднимал крохотные вихри, а потом постепенно начала сужаться. Маршрут был спланирован точно: по тракту к западу, мимо старых оврагов, через заброшенные фермы и одинокие сторожевые башни, где когда-то были дозоры. Тишина встречала их повсюду.

Первый день был неспешным. Закс шёл впереди, с картой в руках, бубня что-то под нос про устаревшие обозначения и криво нарисованные повороты. Лукас шёл за ним, сверяя направление по ориентирам. Позади шли Рокуро и Сенджи, переговариваясь — о пустяках: кто что ел в последний раз, какая музыка была в трактире, что там с новыми артефактами.

Микаме держался рядом с Курамой, что шагал чуть в стороне, с прямой спиной и тем же спокойным, отрешённым взглядом. Они почти не говорили. Несколько раз Микаме пытался начать разговор — про путь, про планы, даже просто об оружии. Курама отвечал коротко. Не грубо — но холодно, сдержанно. Словно не хотел говорить.

Во второй день путь стал сложнее: больше камней, холмов, узких троп. Иногда приходилось пробираться вдоль оврагов, обходить болота и следить за тенями — встречались дикие животные. Один раз пронеслась стая кожекрылов, и Микаме успел прикрыть Сенджи заклинанием, когда один из них метнулся вниз.

Но всё это было не так важно. Важно было то, что всё чаще Микаме ловил Кураму на странных взглядах. Не враждебных. Но… глубоких. Словно он видел сквозь людей. Не интересовался ими — изучал.

Третий день клонился к вечеру, когда они добрались до старого каменного моста. Тот был потрескавшимся, весь порос мхом и лишайником, но по-прежнему стоял над узким пересохшим руслом, как страж забытого пути. На другом берегу высилась чёрная вышка — сторожевая когда-то. Узкая, из камня, с остатками деревянных укреплений наверху и полустёртым гербом, неразличимым от времени и пыли.

— Не таверна, конечно же, — сухо заметил Закс, уставившись на башню.

— Не начинай, — подтвердил Рокуро, оглядывая окрестности. — Но на ночь сойдёт. Впереди до следующей точки ещё минимум семь километров. Лучше заночуем здесь, под крышей.

Они подошли ближе, осторожно. Внутри башни было темно и затхло, но не смертельно — пахло древней золой, пылью, мышами, временем. Входная дверь была сорвана с петель, и от неё осталась только половина, покосившаяся и покрытая вросшими в древесину гвоздями. Микаме первым шагнул внутрь, резко качнув рукой и высвобождая искру света — огонёк завис в полураскрытой ладони, мягко осветив внутреннее пространство.

— Пусто, — пробормотал он. — Паутины, обломки. Никто тут лет пять не бывал. Может, больше.

Внутри было всего два этажа: нижний — с каменным полом, где раньше, возможно, стояли ящики, лавки, оружие; и верхний, куда вела узкая винтовая лестница, частично обвалившаяся, но всё ещё проходимая. Оттуда открывался вид на равнину и ускользающее в сумерки небо.

— Я наверх, — сказал Курама, не дожидаясь ответа, и пошёл, как тень.

— Поставим лежанки внизу, — произнёс Лукас. — Бросим пару ковров, подоткнём щели в стенах. Главное — крыша есть, и стены.

Закс уже скидывал с себя перевязь с оружием, проверяя воздух на запах сырости.

Сенджи первым сел у стены, потянувшись, тяжело выдыхая:

— Ненавижу камень. У него нет души.

— У некоторых людей тоже, — парировал Микаме, садясь рядом и разворачивая походную сумку.

Когда всё было разложено — лежанки, сбоку очаг, рядом походная сковорода, теплая вода в мешке, которую Лукас разогрел заклинанием — наступили сумерки. Костёр трещал, стены башни впитывали мягкое пламя, а вечер, наконец, пришёл.

Закс возился с ремнём, потирая затёкшие плечи.

— Никогда не думал, что буду скучать по таверне Дакугары, — пробурчал он. — Мягкие постели, горячая еда, пиво с корицей…

— И прекрасные люди, — добавил Рокуро с кривой усмешкой.

— Ты — другое дело, тебе-то вернуться было кому. А мне? Только старая фляга да воспоминания о пьяных ночах.

— Значит, береги флягу, — сухо бросил Лукас.

Сенджи улыбнулся, глядя в пламя:

— А мне вот… впервые спокойно. Как будто я теперь знаю, что не зря с вами иду. Что я… здесь нужен.

— Нужен, — кивнул Рокуро.

Микаме молчал. Он сидел с полусогнутыми коленями, облокотившись на стену, и глядел в трещину на стене. И когда разговор немного затих, он заговорил. Спокойно, без укоров, без язв.

— Все вы говорите, кто как чувствует себя. Кто вспоминает, кто шутит. Но никто не говорит по-настоящему. Даже ты, Сенджи.

Тот обернулся, удивлённо.

— Что?

Микаме посмотрел на него прямо, почти мягко.

— Ты влился в отряд. Ты будешь сражаться рядом. Но внутри тебя всё так же закрыто, как в первый день. Я вижу, как ты не спишь. Как просыпаешься и держишь руку на груди. Что ты пытаешься вытравить из себя что-то. Но ни слова об этом, ни намёка.

Повисла пауза.

Сенджи медленно опустил голову.

— Я просто не хочу делиться тем, что не смогу объяснить, — тихо произнёс он. — Некоторые чувства… не для слов. Они внутри. И если их вытащить — может стать хуже, а не легче.

— Вот это и страшно, — сказал Микаме. — Когда даже среди своих нельзя сказать.

— А ты? — вдруг спросил Закс. — А сам ты? Уж не скажешь ли, что из тебя всё легко вытащить?

Микаме чуть усмехнулся, не глядя.

— Нет. Но я хотя бы признаю это.

Снова тишина. Только треск огня и дыхание ветра в трещинах башни.

Наверху, на втором ярусе, раздался лёгкий скрип досок. Они все на миг замерли — но потом поняли, что это Курама. Просто ходит в темноте. Микаме взглянул вверх, и взгляд его затянулся.

Что-то в нём было не так. Он чувствовал это с самого начала — с их возвращения в Дакугару. И теперь, когда ночь уже сжимала башню, когда их шаги были далеко от дома… это ощущение только усиливалось.

Внутри сторожевой башни ночь стала тяжёлой, как свинец. Треск костра стал редким. Отряд один за другим начал проваливаться в сон. Закс — первый, разметался, как мешок с картошкой, храпя носом в полшепота. Лукас просто откинулся на свернутый плащ, натянув капюшон на глаза. Рокуро долго сидел, глядя в огонь, прежде чем тоже лег. Даже Сенджи улёгся, но глаз не закрыл — его что-то тянуло, держало. И правильно.

Микаме же, лёжа спиной к стене, долго глядел в потолок. Его левая ладонь касалась рукояти меча Мари, а правая — покоилась у виска. Он прикрыл глаза — не полностью. Взгляд медленно зажёгся изнутри. Легкое, почти незаметное свечение пробежало по зрачку. Он открыл своё Око Магической Силы.

Он хотел взглянуть на Кураму. На то, что скрыто от слов, от жестов, от маски его вялой, ленивой отрешённости. Сначала — ничего. Лишь тонкие потоки маны, как и у обычного мечника. Но потом, когда взгляд приник глубже, словно прошёл через плёнку — он увидел.

Не было маны. Не было обычного магического следа. Не было ни печатей, ни кругов, ни структуры. Но было что-то другое. Подпитывающее его сердце, позвоночник, его тело. Микаме увидел всполохи — как молнии, дрожащие в черноте. Бело-синие, тянущиеся по нервам, будто вены, по которым течёт грозовая буря. Они не были агрессивны. Но в них чувствовалась первородная сила. Что-то... нездешнее. Как будто этот человек никогда не рождался как прочие.

Микаме оторвал взгляд. Сердце било чуть чаще. Он глубоко вздохнул и выключил Око. Всё. Хватит. Он всё равно не узнает, пока Курама сам не раскроется.

Он закрыл глаза и провалился в сон. Но не все.

Сенджи лежал на боку, глядя в слабый отблеск огня. Он чувствовал, как усталость подступает, медленно, тяжело — как будто его за ноги тянули в сон. Но что-то мешало.

И тогда он услышал шаги.

Медленные. Не Рокуро, не Закс.

Курама спустился по скрипучим ступеням. Его шаг был беззвучным, но Сенджи уловил его — по изменившемуся давлению воздуха. Он приподнялся, глаза открыты. Курама не смотрел ни на кого — только на него.

— Вставай, — сказал он тихо. — Пройдёшься со мной.

— Сейчас? — прошептал Сенджи, удивлённо.

— Возьми оружие, — спокойно добавил тот. — Нам не мешает проверить дым за холмом.

Сенджи молча потянулся за катаной. Рукоять "Клёна" была гладкой, как всегда, слегка тёплой от тела. Он встал, не задавая лишних вопросов. Просто кивнул. Что-то в голосе Курамы было слишком уверенным, чтобы спорить.

Они вышли за пределы башни. Ночь была чёрной, но не глухой. Луна, почти полная, висела в небе и подсвечивала выжженный песчаный пейзаж бледным светом. Камни и склоны казались выточенными из мрамора, тишина обволакивала, но не давила — она наблюдала.

Сенджи заметил, как Курама шёл без лишней осторожности. Он не крался. Он не искал прикрытия. Он просто шёл — как будто ночь была его союзником. И, странно, шум его шагов почти исчез в песке.

— Ты давно заметил дым? — тихо спросил Сенджи, когда они пересекли первый гребень.

— Ещё до заката. Но тогда он был слабее. Теперь — гуще. Кто-то решил остаться, — ответил Курама без обиняков. — Может, случайный путник. Может, не совсем случайный.

Сенджи молча кивнул. С катаной в руке он чувствовал себя уверенней. Ночь была чужая, но в ней — он не один.

Они подошли к следующему холму, и Курама поднял руку, чтобы остановить его. Сенджи затаил дыхание и склонился рядом. За холмом, действительно, тлел огонь — но не один. Свет мерцал из разных углов, отражаясь от стен старых, почти рассыпавшихся домов. Это была не просто стоянка путника — это было логово. Старое поселение, заброшенное, теперь было заселено вновь — но совсем не теми, кто приносит порядок.

Уцелевшие строения, перекошенные, облезлые, служили укрытием для палаток и шалманов. Из одного дома лился тёплый свет, дрожащий — от пламени факелов. У другого — валялись пустые бочки, некоторые — со старыми кровавыми пятнами. Повсюду были разбросаны вещи, мешки, оружие. В стороне от лагеря стоял кривой, покосившийся деревянный шест с черепом на кольях. Примитивная угроза. Детская — но в ней чувствовалась настоящая грязь.

Курама остановился, положив левую руку на катану — предплечьем, лениво. Его взгляд был полуприкрыт, как будто он только что проснулся. Ветер чуть тронул капюшон его кофты, но лицо оставалось в тени.

Он тихо вздохнул, будто устал от всего, что видел.

— Может, не будем ждать утра? — бросил он, не глядя на Сенджи. — Как думаешь… не лучше ли разобраться с этим прямо сейчас?

Сенджи шагнул ближе, тоже заглядывая в лагерь. Он присел, чтобы лучше видеть. За домами и палатками началось оживление: кто-то произнёс тост, слышался звон бокалов и глухой рёв голосов — пьяных, раскрепощённых. В одном из домов даже слышались фрагменты музыки, будто один из бандитов пытался наиграть мелодию на расстроенной лютне. Всё было хаотично, весело… и очень, очень мерзко.

— Что они празднуют? — нахмурился Сенджи.

Курама не ответил сразу. Он прищурился, напряг зрение. В одном из окон он увидел движения — резкие, рваные, несколько мужиков переговаривались, кто-то снова захохотал. В полутени мелькнули светлые волосы. Блондинистые.

— Отмечают, — наконец сказал Курама негромко. — Глубоко. Поймали эльфийку.

Он чуть наклонил голову.

— Похоже, всем лагерем.

Сенджи замер. На мгновение всё в его теле сжалось — кулаки, горло, грудь. Катана "Клён" чуть дрогнула в руке. Он почувствовал, как внутри поднимается что-то… не гнев даже. Отвращение. Жгучее, режущее отвращение ко всему, что происходило за этими холмами. Он не слышал криков, но это было даже хуже — потому что он знал, почему не слышал.

— Твари… — выдохнул он. — И сколько их?

— Слишком много для штурма в лоб, — спокойно ответил Курама, словно обсуждая погоду. — Но не настолько, чтобы это было проблемой. Если двигаться быстро.

— У нас есть поддержка. Надо вернуться за остальными.

Курама повернул голову, впервые посмотрел на него прямо. Глаза его были полны пустоты, в которой таился лёд.

— Поддержка — это хорошо. Но если мы уйдём, утром никого не будет.

Он медленно оттолкнулся от катаны, выпрямился. Его взгляд скользнул по домам, палаткам, теням, как нож по шёлку. Он будто оценивал траектории, пути, дыхание каждого пьяного ублюдка.

— Я пойду первым. Ты — через минуту. Обойди с юга. Мы вырежем их за считаные минуты, если они всё ещё пьяны.

Сенджи нахмурился.

— Ты действуешь, будто знал, что так будет.

— Я всегда предполагаю худшее, — коротко ответил Курама. — И редко ошибаюсь.

С этими словами он шагнул вперёд — не крадучись, не бегом, а так, как ходят те, кто не боится ничего, что может встретить в темноте. Тень поглотила его почти сразу. Но Сенджи всё ещё чувствовал его присутствие. Как будто сам воздух дрожал от того, что Курама вошёл в него.

Сенджи поднял взгляд на лагерь. Его пальцы сжали рукоять. Силуэт эльфийки снова мелькнул в окне. Он понял, что медлить — значит быть соучастником. Выдохнув, он рванулся вдоль холма, уходя на южный фланг, как велено.