Микаме Орочито вгляделся в серое небо, скрытое за редкими кронами. Облачность давила, но воздух был не настолько горяч, и ветер мягко гулял среди узких улочек деревни. Дакугара осталась такой же, как он её запомнил: древесные строения, старые заборы, щепки под ногами, запах смолы и вечный труд. Эта тишина, густая и чуть звенящая, будто застыла в его памяти — и теперь ожила вновь.

Он отошёл от остальных, оставив их обсуждать поиски Курамы. Его ноги несли его сами, будто память тела знала маршрут лучше, чем разум. Колодец стоял в центре деревни, в том же месте, где он его и возвёл. Дощатый навес, слегка перекошенный, верёвка с ведром, уже тронутым мхом. Он наклонился, достал воду, черпнул в ладони и плеснул себе на лицо. Прохлада пронзила кожу, смыла дорожную пыль, но вместе с тем потревожила что-то глубже. Вода, стекавшая по щекам, разбудила не просто усталость, а память.

— Год и два дня, — пробормотал он. — А будто бы вечность прошла.

Из-за спины донёсся слабый хруст — шаг по гравию. Он не обернулся сразу, вслушивался. Легкий, осторожный шаг. Неугрожающий. Он выпрямился и бросил взгляд через плечо. Перед ним стояла старуха в выцветшем одеянии, с пустыми глазами, которые смотрели сквозь него.

— Орочито... — её голос был хриплым, как будто разучившимся говорить. — Ты вернулся.

— Узнала меня? — спросил он, подходя ближе.

— Я узнаю всех, кто уходит с тяжестью в сердце, — сказала она. — Ты ушёл с болью.

Он промолчал. Старуха шагнула ближе, её рука протянулась, коснулась его груди — хотела нащупать, что там осталось.

— Будьте осторожны, — прошептала она. — Деревня ждала вас, но, возможно, не так как бы ты хотел.

Микаме нахмурился. Хотел спросить, что она имела в виду, но она уже отвернулась и пошла прочь, так же бесшумно, как и появилась. Он долго смотрел ей вслед, пока не растворилась в переулках.

Тем временем Рокуро и Сенджи шли по южной части деревни, возле амбаров и мастерских. Доски скрипели под ногами, и всё казалось странно знакомым. Люди смотрели на них с интересом, но без враждебности. Деревня помнила их, даже если не называла по имени.

— Белые волосы, — бормотал Рокуро, водя взглядом по прохожим. — Вроде бы всё просто, но я никого такого не вижу.

— Он может скрываться, — заметил Сенджи. — Если Курама знает, что мы вернулись, возможно, он сам решит появиться.

Рокуро кивнул, но в глазах у него мелькнуло сомнение. В воздухе висело странное ощущение — словно кто-то наблюдает за ними. Он резко обернулся, но за спиной была только старая лавка с рыболовными снастями. Ничего.

Лукас Грей тем временем стоял у старого пристанища, где он некогда ночевал — дом в два этажа, обложенный досками. Внутри всё было заперто, но пыль под дверью свидетельствовала: здесь никто не жил уже давно. Он провёл пальцем по косяку, нахмурился, и вытащил из-под доски крошечную метку — деревянную рыбку на верёвке. Он вытесал её незадолго после заселения.

Он сразу же направился к колодцу.

Микаме всё ещё стоял возле него, когда подошёл Лукас.

— Что-то случилось? — спросил Орочито.

Лукас молча показал рыбку.

— Прошлое само напоминает о себе. Как тебе?

А в это время, на самой границе деревни, за ветвями, стояла фигура. Белые волосы, разлохмаченные ветром. Одежда испачкана пеплом. Глаза — серебристые, как отражение Луны в тёмной воде.

Несмотря на лёгкую прохладу, Марутит быстро напомнил о себе. Воздух наполнился пылью, поднятой с северных равнин, и стал сухим, горячим, будто кто-то раскалённой ладонью провёл по коже. С деревьев тут же посыпались крошечные листья, а птицы в кронах замолкли. Этот знакомый дыхательный хруст пустыни проник в каждый уголок Дакугары, заставив местных прикрывать окна, а детей — прятаться в тени.

Микаме стоял у колодца, чувствуя, как тепло оседает на плечах. Он вскинул голову, глядя на полуденное небо, уже окрашенное в тусклый оттенок выжженного охры. Мысль промелькнула быстро, словно искра — а может, стоит всё-таки пройти через горы? Магия Земли позволила бы им срезать путь в полмира. Но он тут же отмахнулся — слишком рискованно. Слишком крутые и опасные горы, и один шаг не туда мог стоить дорого. Они и так слишком многое прошли.

Тем временем Закс Лунье стоял у старой лестницы, ведущей на небольшую террасу. Его взгляд скользил по головам прохожих, пока не замер. Он выпрямился, отступил на полшага вперёд. Среди множества лиц, запылённых и потемневших от Солнца, одно резко выбивалось. Белоснежные волосы, падающие на лоб, взгляд прищуренный, почти отстранённый. Куртка от лёгкого костюма, застёгнутая до горла, и свободные штаны того же комплекта. У него на боку висела катана — прямая, но без гарды. Всё его существо говорило: не трогай. Но и не упускай.

— Курама! — позвал Закс, поднимая руку. Беловолосый чуть повернул голову, прищурился. — Это мы. Подойди!

И, обернувшись в сторону остальной команды, громко крикнул:

— Нашёл его! Здесь!

Курама молча пошёл вперёд. Его походка была плавной, будто он не ступал по земле, а скользил, стараясь не оставить ни звука. Люди расступались — не столько из уважения, сколько по наитию. Он ничем не угрожал, но его присутствие тревожило, как шорох под ногами в тишине ночи.

Когда он подошёл ближе, остальные уже начали собираться. Сенджи окинул его внимательным взглядом, оценивая не человека, а оружие. Рокуро усмехнулся и кивнул коротко. Лукас же прищурился — в глазах у него было что-то между доверием и опаской.

Курама остановился в нескольких шагах от них. Молчание зависло между ними, вязкое, как марутитская жара.

— Закс, — хрипловато сказал он наконец, голос был низким, глухим. — Думал, вы не вернётесь.

— Мы сами иногда сомневались, — ответил Закс. — Но раз уж ты тут... Придётся снова впрячься.

— Много изменилось? — спросил Сенджи.

— Нет, — ответил Курама. — Всё просто стало тише, особенно в лесу на восходе.

— А ты? — Рокуро подкинул вопрос, не без интереса. — Сам-то изменился?

Курама молча посмотрел на него. Лишь в уголке губ мелькнуло что-то вроде полуулыбки — и сразу исчезло.

— Не то что бы.

Они переглянулись.

— Звучит как начало хорошей истории, — пробормотал Лукас.

Курама отступил на шаг назад и сказал:

— Если вы вернулись... Значит, опасения подтвердились. Слухи, шёпоты внизу у оврагов. Что-то пробудилось.

Микаме наконец подошёл, проталкиваясь сквозь пыльный воздух.

— Да мы мимоходом, нам на Центральный, а оттуда на Беггарит, — пробормотал он. — Ладно. Ты с нами?

— С радостью, — тихо сказал Курама, и в этих двух словах не было ни тени энтузиазма, но в них звучала честность.

Он не улыбнулся, не поправил волосы, не сделал ни одного лишнего движения — просто стоял, приняв решение, будто оно было сделано не сейчас, а задолго до их возвращения.

На этом всё завершилось, по крайней мере на сегодня. После долгого, выматывающего пути команда, словно сговорившись, разошлась, каждый по-своему переживая момент тишины, редкий и почти хрупкий.

Рокуро молча направился к середине деревни, где, как он помнил, за поросшим кустами плетнём всё ещё стоял их старый дом. Шаги его были быстрыми, чуть нервными. Ещё издалека он увидел её — у колодца, в лёгком платье, с повязкой на волосах. Она почувствовала его раньше, чем услышала, и резко обернулась. Мгновение — и оба бросились друг к другу. Слов не понадобилось. Объятия — долгие, почти отчаянные. Год в разлуке — слишком длинный срок. И хотя жизнь не щадила ни его, ни её, сейчас они снова были вместе. За задвинутыми ставнями, в тишине, где даже пыльный воздух не решался мешать.

Сенджи шёл рядом с Микаме, скинув с плеча пальто и держа его в руке. Солнце клонилось к закату, окрасив дома в медно-золотой свет. Шли молча, без цели, просто дышали воздухом места, таким же тяжёлым, как воспоминания. Иногда Сенджи что-то тихо бормотал — о траве у дороги, о треснутом столбе, о мальчишках, игравших здесь в палки. Микаме почти не отвечал — он слушал, будто эти слова были заклинаниями, оживляющими забытые тени.

— Никогда не думал, что мы вернёмся сюда вот так, — сказал Сенджи, глядя на висящий над горизонтом диск Солнца.

— А я думал, что не вернусь вовсе, — ответил Микаме. — И не уверен, что это место ещё помнит нас.

— Не обязательно помнить.

Тем временем Закс Лунье, закинув куртку на плечо, уже ввалился в ближайшую таверну. Дверь скрипнула, запах старого алкоголя, тушёного мяса и пота ударил в нос. Всё было как прежде. Люди сидели за столами, один играл на флейте, кто-то спорил о ценах на зерно, кто-то — о чудищах в пустыне. Закс усмехнулся, прошёл к стойке и плюхнулся на табурет.

— Чего тебе, путник? — спросил хмурый старик за прилавком.

— Чего покрепче. Чтоб туман в голове остался светлым, а всё остальное — исчезло, — сказал Закс, бросая пару монет на столешницу.

— А, ты из тех.

— Ага.

Выпивка пришла быстро. Первая горечь — огненная, вторая — чуть мягче, а потом уже не различал. Закс сидел, прислушиваясь к гомону, к шагам, к шелесту разговоров. Он позволил себе быть.

А Курама, в тени угасающего дня, залез на крышу старого зернохранилища. Лёгким движением — будто всю жизнь делал только это — он оказался на черепице, уселся, опёршись на руки, и уставился вдаль. Перед ним простиралась вся деревня, небольшая, забытая, тонущая в закате, как остров в беспокойном море времени.

Он смотрел долго. Никого рядом. Ни слов, ни шагов. Он был сам с собой. И с тишиной. Где-то вдалеке загудел ветер, принесший с собой запах песка и чего-то... чужого. Курама прикрыл глаза. Его пальцы коснулись рукояти катаны. Словно предчувствие.

Курама сидел на крыше, не шелохнувшись, как статуя, словно был частью пейзажа. Закат уже растёкся кровавым пятном по небу, превращая всё в игру теней. Ветер слегка шевелил его волосы, а внизу, среди улиц, начинали зажигаться первые факелы.

И вдруг — звук. Мягкий, но отчётливый. Лёгкое лошадиное ржание, щелчок подков по каменной дороге. Кто-то ехал. Один. Медленно. Уверенно. Курама сразу понял: не местный.

Он развернулся, не вставая, и взглядом уткнулся в начало улицы, где из пыли и алого света появился силуэт всадника. Высокий, в длинном плаще цвета выжженной земли, с широкополой шляпой, скрывающей лицо. На поясе — два кривых клинка. Конь у него был чёрный как уголь, с красноватой гривой, будто прошёл сквозь пожар и выжил.

Незнакомец остановился у подножия зернохранилища и поднял голову.

— Курама, верно? — голос был хриплый, сиплый, с примесью глумливого веселья. — Говорят, тебя направил тот, кто содействовал в покушении на короля Аллендора.

Курама медленно поднялся на ноги. Руки остались свободными, но взгляд стал холодным.

— Тебе здесь делать нечего. Выметайся.

Всадник засмеялся, хрипло, словно его лёгкие были забиты песком.

— Хе... Хе'й шаку'лон, рен гардо тиах варим. Кель-тах! Ниара вен том шед! — заговорил он вдруг на своём языке, слова звучали хищно, рвано, как клинки, стучащие друг о друга. Это был язык одного из племён демонов — охотников за головами с западного побережья. Племя пепла и найма.

Курама лишь чуть склонил голову, не моргая.

— Кель-тах... ниара вен том шед, да? — повторил он, точь-в-точь тем же акцентом. А потом, без улыбки, добавил: — Тогда я тебя не убью.

Севириец замер. Он медленно, очень медленно кивнул — то ли в знак уважения, то ли страха. Миг — и он дёрнул поводья. Лошадь резко развернулась, и всадник исчез, как призрак, растворяясь в вечернем мареве.

Курама вновь опустился на край крыши, не говоря ни слова. Он знал: это был только разведчик. Щупальце. Слух о том, что они вернулись, пошёл по миру. И теперь даже самые дальние враги начнут шевелиться. Охотники, мстители, фанатики, придворные псы — все они вынырнут, один за другим.

Он провёл пальцами по клинку на боку, проверяя его, рефлекторно. Холод металла — надёжный спутник.

Внизу, на узких улицах Дакугары, уже слышались смех и песни. Закс в таверне спорил с кем-то насчёт цен на эль, Рокуро был со своей женой, Сенджи с Микаме наверняка сидели на скамье, бросая камни и вспоминая погибших. Всё казалось спокойным.

Они шли вдоль тропы, что пересекала деревню наискось, была узкой, покрытой редкой травой и отполированной временем плиткой. Воздух был густым, пахнул сухой пылью и вечерней прохладой, которой всё равно не хватало. За деревьями уже шептались светлячки, и Солнце лениво тонуло за дальним холмом.

Сенджи бросил взгляд на Микаме, шагавшего чуть впереди, отвлечённого, как всегда.

— Ты знаешь… — начал он, задумчиво, словно сам не был уверен, стоит ли говорить. — У тебя и правда необычные волосы.

Микаме приостановился, обернулся через плечо.

— Что? Ты про белые пряди?

— Ну да, — усмехнулся Сенджи. — Среди нас ты выглядишь как снежная муха на чёрной ткани. Особенно тут, на фоне этой песочной духоты.

— А у тебя красные, — спокойно парировал Микаме. — Как языки пламени. Думаешь, это менее странно?

— Мои хотя бы объяснимы. Мать — демон, там у каждого пятого волосы как выжженные. А ты… Белоснежный. С рождения?

Микаме опустил глаза, на секунду замолк. Потом кивнул.

— Нет, почти всю жизнь с чёрными ходил. Но потом начали стремительно светлеть. После первого превращения стали светлеть, как и глаза золотеть. Радужка, зрачок - как у зверя.

Сенджи сдвинул брови.

— Ты никогда не говорил.

— И не хотел. До поры.

Он сделал пару шагов к скамье у старого перекрёстка и опустился на неё. Сенджи сел рядом, прислонился спиной к перилам.

— Видел ли ты когда-нибудь чешуйки в уголках моих глаз?

— Ага, в замке Аллендора, — кивнул Сенджи. — Когда ты... ну… взорвался.

Микаме ухмыльнулся — едва заметно.

— Не взорвался. Высвободил когда резанул пальцы Благословлением.

Он поднял руку, глядя на неё, как будто надеясь там найти ответ.

— Мой отец, — начал он после паузы, — не был обычным человеком. Он был учёным, магом и… экспериментатором. Одержимым поиском совершенства. Он вложил в меня... генетическую смесь. Вены моей матери, кровь отца и гены дракона.

Сенджи застыл. Только брови дёрнулись.

— Ты хочешь сказать… что ты…

— Полудракон. Или что-то около того. Нечистокровный. Просто уродец, собранный из желания стать возвышенным.

В голосе Микаме не было ни боли, ни ярости — лишь усталость и принятие. Он знал это слишком долго, чтобы ещё бороться с этим.

— Знаешь, — пробормотал Сенджи, почесав затылок, — я всегда думал, что ты не просто такой весёлый, иногда молчаливый, мужчина с магией Земли. Но дракон - это, брат, сильно.

Микаме усмехнулся, уже искренне.

— Ты сам видел, что бывает, когда я злюсь. Дальше - только крылья и пепел.

— И что? Теперь ты будешь держать это внутри, или использовать?

— Пока — держать. Пока враг не станет таким, которого обычный Микаме не победит.

Они замолчали. За домами кто-то запускал фонарики. Один за другим они вспыхивали над водой, и шли вверх.

— Я не боюсь, — тихо сказал Сенджи. — Ни тебя, ни крыльев, ни твоей крови. Мы сражались бок о бок, и я знаю, кто ты. А всё остальное - только оболочка. Даже если она... огнеопасна.

Микаме кивнул. Его золотые глаза немного потемнели в полумраке, но взгляд был спокойным.

— Спасибо.

— Да забудь. Просто не пали деревню, когда в следующий раз психанёшь.

— Постараюсь, но обещать не могу.

Солнце окончательно исчезло за горизонтом, оставив лишь кроваво-золотой след на краю неба. Над Дакугарой легла мягкая ночь — такая, какими бывают только ночи в деревнях: густая, тёплая и наполненная звуками, которые никто не слышит в городах. Скрип досок под ногами. Щелчок двери на ветру. Пьяные голоса издалека, где-то со стороны таверны.

Микаме и Сенджи не спешили. Они шли медленно, вдоль центральной улицы, то и дело переглядываясь и молча отмечая, как мало на самом деле изменилось за этот год. Вон тот же балкон с обрушенными перилами. Та же вывеска старого кузнеца, покосившаяся, но всё ещё держится. Даже запах — смесь дерева, пыли и хлеба — всё такой же.

Уже у дверей таверны, Сенджи вздохнул.

— Странно всё это, — сказал он. — Мы разошлись и так просто встретились, никакой угрозы, очередной слежки, охотников за головами на горизонте.

— Спокойнее, Мурамаса, — тихо ответил Микаме, толкнув дверь.

Внутри таверны было тепло, пахло жареным мясом и пролитым элем. Трещало полено в очаге у стены, за столами гудели местные, несколько охотников перекидывались картами, пара авантюристов что-то обсуждала вполголоса, уткнувшись в кружки. За стойкой, как и прежде, стоял толстый, усатый хозяин по имени Хашир, который узнал Микаме с первого взгляда и прищурился.

— Сколько лет, сколько зим, Благой путник! — пророкотал он. — Ты с вождём? Или нынче сам по себе?

— Вчетвером. Ищем комнаты на ночь. Две.

— С вас восемь медяков. С завтраком. Хотя, чует моё пузо, утром вы уже не встанете.

Микаме расплатился, и они с Сенджи прошли к лестнице. Деревянные ступени поскрипывали всё тем же знакомым тоном — с третьей снизу всегда был звук как у умирающего воробья. И всё так же пахло травами и старым лаком.

Комната оказалась простой, как и прежде: две кровати, кувшин с водой, зеркало с паутиной в углу и окно, глядящее на крыши деревни и кусок звёздного неба. Они оба сели, не говоря ни слова.

— Знаешь, — сказал Сенджи спустя несколько минут, — вот мы несколько месяцев вместе, и твоя компания довольно приятна... Хотя поначалу мне казалось, что у нас будут натянутые отношения, несмотря на то, что мы прошли и пройдём.

Микаме кивнул, глядя в окно. Его глаза чуть светились в полумраке — золото плавало в них, как огоньки в болоте.

— Затишье перед бурей. Перед тем, что снова хлынет. Мы не зря чувствуем тревогу. Это только... Треть пути.

— Да, — кивнул тот. — Но знаешь… сейчас я просто хочу лечь. И знать, что стены не рухнут до утра.

— Тогда ложись. Я немного посижу.

Сенджи быстро устроился на одной из кроватей, раскинувшись и уже через минуту тихо дышал, не спя, но и не бодрствуя. А Микаме всё сидел у окна. Смотрел в небо.

Небо над Дакугарой расстилалось как безмолвный океан — чёрное, густое, словно затянутое бархатом, и расшитое сверкающими, как угли, звёздами. Ветер затих, ночь стала полной. Ни единого облака. Над крышами дрожали бледные полосы млечного света. Вечность смотрела сверху, молча, бесконечно, с той терпеливой мудростью, которую Микаме теперь знал слишком хорошо.

Он не мог отвести взгляд. Казалось, что всё его сердце растворилось в этом своде, в этой космической бездне, и стало легче. Глубокий вдох — и не воздух, а сама ночь входила в него. Он закрыл глаза… и всё вернулось.

Деревня на границе пустоши, едва тлеющие костры. Шайка Тиббса — озлобленные головорезы, тени прошлого, ещё не знающие, что нарвались на нечто большее, чем просто группу авантюристов. Потом был Халль — Винсент Халль. Первый из тех, кто носил имя Низших Наёмников Рё. Косиньер с глазами как стёкла, шагами безумца, и пустотой в душе, которую даже смерть не наполнила. Их бой был коротким, спокойным.

Дальше всё стало сумбуром. Наттар — столица, дрожащая от скрытых катастроф. Видения Рокуро, полные неясных образов и имени — Ванталион. Оно звучало как проклятие и как молитва одновременно. С тех пор нечто преследовало его. Сквозь сны.

Потом — Библиотека. Великая Библиотека, окружённая вечными песками, под крышей которой они встретили Рё. Того самого. Просто человек… и не человек. Искажение. Гниющая сущность, что смотрела через всех них, будто они были узорами на его шахматной доске.

Именно после этого Микаме выпал из их мира. Магия Рё вырвала его из реальности, и он скитался — из мира в мир, сквозь пустоты, где время было кривым, где сам воздух жил и дышал чужим разумом. Он сражался. Он выживал. И в пыли на краю мира, он встретил Посланника — Гильяма ибн Абхуаммада.

В конце концов, они сразились в последний раз, уже после возвращения Микаме в свой мир. Поединок был честным. Без магии, без уловок. Сталь о сталь. Глаза в глаза. И в этом бою Микаме победил. Посланник упал на колени, оставив слова, которые до сих пор звенели в голове: «Его планы сходятся именно там».

И снова Наттар. И снова тайны. Гиллус Золотой — Молния. Один из Благословлённых. Его Врата Сокровищницы были не просто магией, а чем-то на другой уровне. Благословление, что могло изменить судьбы целых народов. С ним, с этим жестоким гением, столкнулась армия Аллендора. Победил? Нет. Пережил — и то уже победа.

Потом было изгнание. Одиночество. Клеймо, наложенное безумным королём. А теперь… теперь всё вновь начиналось. Круг замыкался. Он вернулся туда, где всё началось.

Он открыл глаза и взглянул на крышу таверны, где по-прежнему сидел Курама. Молчаливый, как сама ночь, он казался частью её. Возможно, тоже вспоминал. Возможно, просто смотрел. Но одно было ясно: все они знали — покоя не будет.

Микаме провёл пальцем по краю окна, словно хотел почувствовать границу между своим миром и теми, что видел. Он прошептал:

— Мы все встретимся в Бездне... И снова будем смеяться, слушать истории и говорить, что скучали, друзья.

Микаме закрыл глаза, позволив прохладе ночи укутать его, как мягким плащом. Сон подступил не сразу — вначале были только отголоски мыслей, тонкие нити воспоминаний, что медленно растворялись в темноте. Но потом пришёл он — дивный сон, такой ясный, такой живой, будто и не сон вовсе.

Он стоял на улице, босиком, как будто всё происходило не сейчас, а в каком-то далёком "тогда". Камни под ногами были тёплыми, ночной воздух — почти шелковистым, и тишина — не гнетущей, а наполненной тайной. Над ним раскинулось ночное небо — но не такое, как он видел час назад. Это было другое небо. Величественное. Раскалённое, как сердце древнего мира.

И из него, одно за другим, сыпались падающие звёзды.

Они не гасли, не исчезали в земле. Они, казалось, зависали в воздухе, словно желали, чтобы их заметили. Огромные дуги света прорезали небосклон, рассыпаясь на мелкие осколки, словно кто-то ронял горсти драгоценных самоцветов с самой вершины мира. Некоторые из них, ближе к земле, оставляли за собой шлейфы, как кометы, будто чертили ткань пространства. И небо было живым — дышащим, вечно двигающимся, безумно красивым и пугающим одновременно.

Микаме сделал шаг. Потом ещё. Он чувствовал, как поднимается ветер, лёгкий, неуловимый, но он не тянул, не срывал — наоборот, будто подталкивал вперёд. Каждое дыхание было наполнено свежестью, силой, чем-то… необъятным. Он посмотрел вверх и — впервые за долгое время — не чувствовал страха. Ни перед врагами, ни перед судьбой, ни перед богами, ни перед самим собой. Там, под этим дождём звёзд, он чувствовал свободу. Не ту, о которой пишут в книгах, не ту, что даётся после победы. А ту, что живёт где-то глубоко, под кожей, в самой душе — когда нет обязательств, долга, боли, страха, когда ты просто существуешь, и этого достаточно.

— Я... живу, — выдохнул он, сам не осознавая.

И звезда, особенно яркая, вспыхнула прямо над ним, на миг осветив всё вокруг белым светом. Он закрыл глаза и протянул руку вверх, хотел поймать её. Но звезда не упала. Она застыла, зависла — и мягко растворилась.