Прогремевшая тревога пронзила утренний воздух, как раскалённый нож, вонзившийся в плоть города. Её гул был не просто звуком — это был зов к бою, к последней грани выносливости, к той черте, за которой смерть теряет значение. Солдаты, собравшиеся у южных ворот, смотрели вперёд — туда, где в нескольких километрах на пригорке стояла одиночная фигура. Один. Против сотен. Но никто из них не испытывал облегчения — воздух дрожал от ужаса и неизвестности.

Микаме вскинул голову, прищурился. Ветер трепал его волосы, и мечник чуть склонился к Заксу:

— Он серьёзно начал стрелять оттуда? Это даже не заклинание, это какое-то ёбаное безумие!

Небо над их головами застонало, и тут же по нему пронеслись вспышки — снаряды. Один за другим. Чудовище выплёвывало смерть.

Первым вылетел молот, гигантский, тяжёлый, и рухнул прямо перед передним рядом. Земля вздрогнула, и двое всадников вылетели из седел. Затем — меч срезал верхушку дерева, а заодно половину лицевой кости одному из солдат. Огонь, искры, кровь — и снова грохот. Орудия летели всё быстрее, выбрасывая алебарды, топоры, кинжалы, пики, что прошивали воздух.

Солдаты неслись вперёд, пригибаясь, уклоняясь, кто-то даже вставал на стремена, чтобы увернуться. Лошади ржали, кто-то падал, поднимая пыль, крики боли сливались с топотом. Но строй шёл. Сквозь страх, сквозь ураган железа. Они двигались вперёд, как волна — разбитая, но неудержимая.

Микаме держался чуть впереди, меч Мари в руке, глаза горели. Рядом — Закс, уже без улыбки, взгляд прикован к горизонту. За ними — Лукас. И ещё двести солдат, несущих ярость, отчаяние и решимость туда, где стоял он — Благословлённый Алмазным Драконом.

Закс оглянулся на всадников, его голос прорезал вой ветра и грохот падающего оружия:

— В бой, мои солдаты! Шахматный порядок, вперёд зигзагом!

Мгновенно десяток офицеров передали приказ вниз по цепи. Строй преобразился: от плотной колонны остались лишь рваные ряды, всадники понеслись вперёд ломаным строем, извиваясь между летящими снарядами. Это дало результат — оружие, вырывающееся из порталов, всё чаще вонзалось в пустую землю или с треском срывало верхушки кустов, не задевая людей.

Микаме был в эпицентре хаоса. Его меч Мари вращался в воздухе словно зеркало смерти. Он выбивал летящие топоры, отражал клинки и ломал пики, будто это были сухие ветви. Лицо его стало каменным, движения — отточенными, как будто он повторял давно заученную хореографию битвы.

— Он не стреляет наугад! — выкрикнул Микаме, отражая очередной молот.

Закс стиснул зубы. Он понял: враг не просто вызывал оружие. Он направлял его, как дирижёр оркестр. Каждое движение, каждый удар — осознанный выбор. Это было не стихийное уничтожение. Это была охота.

— Лукас! — крикнул Закс. — Ставь барьеры точечно, не по рядам! Там, где идёт плотный огонь!

Лукас отреагировал мгновенно. Его руки вспыхнули, свитки в его сумке зашуршали, и на поле боя начали вспыхивать полупрозрачные купола. Один из них отразил меч, который иначе пробил бы голову одному из лейтенантов. Тот одобрительно поднял большой палец.

Но враг тоже реагировал. Врата Сокровищницы начали открываться чаще. Несколько лошадей упали, раскидав всадников. Один солдат закричал, прижатый копьём к земле. Микаме повернул голову к горизонту. Фигура всё ещё стояла на пригорке. Неподвижная. Грозная. Словно тень самой войны.

Микаме двигался, как буря — каждый удар его меча Мари отзывался вспышкой. Он не просто отражал оружие, летевшее из порталов вокруг фигуры на холме, но впитывал его магическую энергию. Тело казалось лёгким, будто танцующим среди металла и ветра, но каждый шаг был точен, каждое движение выверено — в этом был опыт, наточенный болью и выживанием.

Воины, окружавшие его, вначале теряли строй. Они не привыкли к такой форме боя: орудия врага летели с пригорка, из ниоткуда, и падали с небес, как дождь смерти. Но постепенно страх сменялся решимостью. Солдаты начали прятаться за естественными укрытиями, используя ландшафт: углубления, камни, пригорки. Те, кто падал, прикрывались щитами, а товарищи — затягивали за собой в ямы, перевязывали раны, помогали сесть обратно в седло.

Заградительный огонь Врат Сокровищницы стал ритмичным, и воины учились угадывать моменты между залпами. В эти доли секунды они пересекали открытые участки поля. Конные отряды стали врываться волнами, каждая следующая волна подкрепляла и защищала предыдущую, используя накопленный опыт. Началась настоящая адаптация к бою против запредельной силы.

Закс координировал передвижение. Его приказы неслись с помощью гонцов и сигналов — флажки, световые вспышки. Он сам стоял на возвышении, позади первой линии. Он видел, как гибнут люди, но также видел, как те, кто выжил, учились, сливались в единый боевой организм.

Лукас, отстав от основной линии, работал, не переставая — свитки исчезали один за другим, активируясь в защитные оболочки, лечащую теплоту и точечные вспышки щитов. Его лоб блестел от пота, губы шептали заклинания без остановки, а руки дрожали от перенапряжения.

Тем временем каждый метр продвижения давался тяжело. Поле боя представляло собой выжженный ландшафт — оружие, летящее из Врат, срываясь с ревом, вырывая землю, оставляя за собой воронки, обломки деревьев и облака пыли. Воздух был густым от гари, песка и крови.

Микаме в одиночку ломал ход боя. Он двигался с нечеловеческой скоростью, закрывая собой десятки солдат позади, отсекая путь летящим мечам, копьям, топорам, которые, казалось, возникали из самой трещащей реальности. Но и его дыхание стало прерывистым, а плечи дрожали от усталости. Он был человеком, не богом.

Закс держал связь между отрядами, направляя остатки первой и второй волны на обходные манёвры. Он знал — если не пробиться вперёд, не перехватить инициативу, не подойти ближе, всё закончится здесь. Но чем дальше они продвигались, тем яростнее был обстрел, тем ближе была смерть. Его голос сорвался, но он продолжал кричать, махать, указывать — ведя тех, кто ещё мог сражаться.

Лукас, вымотанный до предела, сотворил широкой магический барьер, заслонив группу пехоты от нового залпа. Щит затрещал, но выстоял. Маг обернулся — и увидел, как подмастерья, воины-новички, дрожащими руками достают свои последние свитки. Они тоже сражались, каждый на своём уровне. Но среди них не было страха — только обретенная стойкость.

Солдаты, те, что остались в седле, начали обходить правый фланг. Несколько лошадей споткнулись о воронки, другие понеслись — большинство держалось. Мечи и копья вылетали из Врат Сокровищницы со скоростью, от которой размывался звук, и только отточенные рефлексы и удача спасали от мгновенной гибели.

Тело Богаха всё ещё лежало впереди, рядом с противником, никто не мог добраться до него. Одинокий силуэт на холме, почти сливавшийся с небом, всё так же молчал, не сдвинувшись с места. Только порталы открывались вновь и вновь.

Закс, добравшись до высокой насыпи сбоку, прижался к земле и увидел: враг окружён странным светом — будто энергия мира переливается вокруг него. Он не шевелился, но сила от него шла, как от вулкана. Лунье понял — если они не дойдут до него в ближайшее время, битва проиграна.

Крики умирающих заглушались глухими ударами оружия, пронзавшего броню, плоть, камень. Те, кто пытался отступить, мгновенно становились мишенями — словно сами Врата чувствовали слабость. Копья пронзали спины, мечи вылетали из порталов с такой скоростью, что не оставалось ни секунды на осознание ошибки. Воздух наполнялся запахом крови, разрываемой ткани, мокрой земли, пропитанной смертью.

Воины в доспехах падали, корчась, не успев закричать. Кони, охваченные паникой, неслись без всадников, давили раненых, сбивались с ног от взрывов. Даже самые стойкие дрожали. Волна хаоса накрыла армию — и те, кто ещё стоял, начали колебаться. Быть храбрым в бою — одно, но смотреть, как с неба сыпется смерть, неотвратимая и хладнокровная, — это ломало.

И всё же среди этого кошмара десятки оставались на ногах. Они не кричали, не взывали к богам — они просто стояли. В их глазах не было безумия, лишь тишина. Это была не надежда, а осознание: либо ты идёшь вперёд, либо исчезаешь. Микаме, весь в ссадинах и крови, продолжал отбивать удары, один за другим, став точкой опоры для тех, кто ещё держался рядом. Он не звал, не уговаривал. Его действия были тем, чем в этот момент должна была быть вера.

Закс, измождённый, с порванной бронёй, начал заново собирать воинов. Он стучал посохом по земле, привлекая внимание, и молча указывал направление. Вокруг него сплотились десятки. Те, кто уцелел, начали вновь двигаться вперёд, сбиваясь в плотную шеренгу. Без слов, без героизма. Только шаг за шагом — в направлении холма.

Лукас, собрав остатки магической силы, вызвал кратковременное заклинание Ветра — вспышка и грохот отразили ближайшую волну оружия. Это дало секунды — но в бою именно секунды решают всё. Он выдохнул, а затем побежал рядом с Микаме.

Пыль поднялась вновь, как занавес перед последним актом трагедии. Лошади, вновь оседланные, рванули с места, сотрясая землю. Металл бряцал, мечи звенели, копыта били, сердца стучали — как единый пульс сопротивления.

— В лесу больше шансов выжить! — послышались крики позади.

— Солдат, ты позабыл о жизнях позади нас?! — возглас Закса прозвучал как напоминание о том, что каждый шаг назад предавал бы память о павших товарищах.

Закс не позволял себе и тени сомнения. Его непоколебимая воля к победе, к битве до последнего дыхания за то, что им дорого, была непоколебимой.

— Неужто твои братья по оружию погибли зря?! — продолжал он.

В каждом звуке его голоса отражалась память о тех, кто уже не мог встать в строй рядом с ними, кто отдал свою жизнь, чтобы защитить то, что было им дорого.

— Только мы можем почтить их память, повести их души в ещё одно сражение! Только мы можем защитить то, что нам дорого!

Его слова наполняли воинов новой силой, вызывая в них желание стать частью чего-то большего, чем они сами. Его вера в то, что даже в самой горькой битве они могут достойно встретить свой конец, защищая свою землю, была заразительной.

— Каким бы горьким и славным ни был наш конец, мы должны позволить Благословлённым приблизиться хоть на метр-два ближе! Лишь для того, чтобы они прикончили врага! — завершил он.

Металл бряцал, мечи звенели, копыта били, сердца стучали — как единый пульс сопротивления. Под рев Закса воины сплотились, и их отчаяние обернулось яростью. Они уже не думали о спасении — только о долге, о чести, о праве сражаться за павших, за город, за память.

Небо над ними было всё ещё изрыто вспышками магии, и каждый миг грозил смертью, но теперь они не бежали. Они наступали. В этом безумии проснулась истинная суть солдата — не того, кто выигрывает войну, а того, кто не даёт врагу пройти без боя.

Один из порталов открылся — прямо над ними. Из него вырвался тяжёлый алебард, что должен был снести сразу троих. Микаме, двинувшись с предельной скоростью, поднял свой Меч, и алебарда исчезла в огненном вздохе, поглощённая клинком. Солдаты, что были рядом, лишь мельком глянули на него — этого было достаточно, чтобы с новой силой вцепиться в поводья и гнать вперёд.

Каждое тело, сражённое на поле, стало маркером, не отпугивающим, а зовущим. Не как призрак ужаса, а как немой призыв не сдаваться. И каждый воин, ещё живой, знал — они обязаны быть щитом для павших. Обязаны быть голосом мёртвых, клинком забвения для тех, кто несёт разрушение.

Ближе к холму, где всё ещё стоял враг, неподвижный, как статуя, — падали с небес новые орудия. Клинки, копья, булавы — летели, как дождь, пробивая землю, пробивая доспехи, пробивая сердца. Но не волю.

Закс скакал в первом ряду, посох теперь был в левой руке, правая сжимала меч. Он не останавливался, даже когда конь его сбился и ему пришлось встать ногами в грязь. И даже тогда, в обугленной броне, он был выше многих.

Позади Лукаса уже не было видно. Он остался с отступающими, прикрывая их от выстрелов, используя последние свитки. И всё же даже он — в своей уединённой стойкости — был частью этой стены из воли, которая стояла между Аллендором и полным уничтожением. Лезвия продолжали рваться из неба, как гнев богов, разящие с точностью и злобой.

Микаме сжал рукоять меча сильнее, взгляд его стал жёстким. Эти порталы… двадцать, тридцать, может, больше. Этого было достаточно, чтобы сокрушить армию. Даже если из каждого вырывалось одно орудие за несколько секунд — это означало, что каждая минута боя приносила десятки смертей. И они были не на равных. Они были пешками на шахматной доске, которую враг уже почти опрокинул.

И всё же — они стояли. Люди, чья воля ещё не сломалась, находились рядом. Рядом с ним, с Заксом, с каждым, кто не пал. Лошади мчались вперёд, пыль закручивалась в вихри, крики боли и ярости перемешивались с ревом неба. Некоторые из солдат начали создавать магические щиты. Кто-то прикрывал других собственными телами. Братство рождалось в этой мясорубке — не из приказов, а из выбора.

Закс прокладывал путь, отражая летящие клинки металлическим посохом, словно монах войны. Он уже не кричал — он сражался. Лукас издалека всё же продолжал создавать барьеры, хоть и видно было, что его магия подходила к пределу. Его последний свиток исцеления сгорел в руке, но маг не дрогнул.

Микаме в этот момент начал обдумывать, как лучше добраться до вершины холма. Даже при всей мощи этот Благословлённый не мог вести бой вечно. Он должен был быть уязвим. Он должен был быть человеком… или хотя бы чем-то, что можно убить.

Их доспехи были покрыты пылью и кровью, лошади хрипели, сбивая копытами землю, что уже давно впитала в себя слишком много боли. Каждый рывок вперёд давался всё тяжелее, словно само время пыталось остановить их, замедлить отчаянный марш в сторону холма, где высился тот, кто один противостоял целой армии.

Когда большая часть дороги была уже позади, когда осталось лишь несколько десятков метров до вражеской позиции — раздался хриплый, сорванный от криков голос. Командир одного из отрядов, испачканный сажей и чужой кровью, подбежал к Заксу, сжимая лезвие поломанного меча.

Его взгляд был полон отчаяния. В его лице читалась не только усталость, но и отчётливое осознание гибели.

— Отряды разбиты, мой Лорд, — с трудом выговорил он, сплёвывая кровь, — остатки отступают, мы теряем всех!

Закс, не дрогнув, не моргнув, не позволив себе даже мгновения слабости, впитал в себя эту новость, как сталь впитывает удар. Он знал, что именно сейчас — на этом краю хаоса — от него зависит, сгорит ли вера его людей дотла или вспыхнет пламенем ярости.

Он сделал шаг вперёд, словно вышел навстречу самому небу, сделал глубокий вдох — и выдохнул силу, что хранил в себе весь путь.

Его голос, наполненный несокрушимой решимостью и древней, как сама земля, волей, разнёсся по полю боя, разрывая гул сражения, как клинок разрывает плоть:

— Покажите ярость!

Закс кричал во всё горло, не щадя связок, не сдерживая дыхания. Его слова не просто звучали — они прожигали воздух.

— Покажите крик! В бой, мои солдаты!

Эти слова, полные боли, гнева, но и света, проникали прямо в сердца воинов. Они были как раскалённые гвозди, прибивающие страх и сомнение к кресту долга. Эти слова, как барабаны в груди каждого, начали новый ритм — ритм выживания.

И армия ожила.

Кавалеристы, те, кто уже потерял силу держать меч, начали орать — кричать так, будто одним только голосом можно остановить смерть. В их глазах снова загорелся огонь. Страх, всё ещё живущий в них, сменился неистовой решимостью. Рёв голосов десятков человек слился в единый поток, который невозможно было остановить.

Микаме, вдохновлённый этой вспышкой ярости и воли, не мог молчать. Его голос разнёсся вслед за Заксом, срываясь на боевой смех:

— Хорош, Закс! «Секущие Клинки»!

Он вскинул меч, пульсирующий энергией, и метнул в воздух магию Ветра, направляя её на один из летящих мечей. Однако попытка оказалась тщетной. Заклинание рассыпалось, словно пыль, не причинив оружию и царапины.

Микаме прищурился, вглядываясь в горизонт, где между клубами пыли и магического жара разверзались порталы — искривлённые золотые зияния в небе, словно раны в самом воздухе. Жерла катастрофы. Из них вырывались мечи — ослепительно прекрасные, но несущие только смерть.

Но, несмотря на безнадёжность, на то, что против них стояло нечто, сравнимое с мифом, солдаты снова пришпорили лошадей. Пусть усталые, пусть на издыхании — они понеслись вперёд, последний рывок.

Они уже не думали, кто из них выживет. Они знали только одно: если они сейчас остановятся, если дрогнут — их земля падёт. Падёт не в битве, а в унижении, в тишине, которую оставит после себя этот одинокий силуэт с холма и его золотые порталы.

В эти мгновения кавалерия оказалась полностью осыпана безжалостными снарядами, вылетавшими из золотых порталов с неумолимой точностью и скоростью. Воздух был наполнен режущим гулом рассекаемого металла, как будто сама реальность трескалась под весом чуждой мощи. В один краткий, но ужасающе яркий момент ряды солдат рассыпались, как хрупкое стекло под ударом молота. Полсотни стали двумя десятками. Сила и порядок рухнули – наступил хаос.

Те немногие, кто всё ещё дышал, лежали в пыли, лишённые своих лошадей, выброшенные на беспощадную землю, словно сама судьба выблевала их обратно в объятия смерти. Они катились, скользили, ударялись, пытаясь на ощупь найти оружие, опору или хотя бы мысль, за которую можно было уцепиться, чтобы не сойти с ума.

Тела с глухими ударами падали на землю, сломанные, мёртвые или умирающие, — и каждый такой удар отзывался гулом в сердцах оставшихся.

И тогда, в этой какофонии крика и безмолвия, голос Микаме разрезал воздух отчаянным, срывающимся, хриплым воплем:

— Лука-а-а-а-ас!

Вырвалось это не как зов, а как крик души, голос той части, что ещё надеялась, что чудо возможно. Он увидел, как позади отряд Лукаса накрывает градом смертоносных снарядов. Металлические клинки, сверкающие в свете Солнца, словно звёзды в падении, хлестали землю, тела, судьбы.

В этот момент всё замедлилось.

Секунды растянулись, как века. Микаме смотрел, как фигура друга, некогда уверенного, стойкого, становится маленьким силуэтом, которого поглощает пыль и огонь. Он видел, как Лукаса сбивает удар, как его тело отбрасывает в сторону, как он падает, закручиваясь в воздухе, прежде чем встретиться с землёй.

Тот момент, когда он падал, — не просто мгновение. Это была вечность, наполненная безмолвным ужасом, разрывающим сердце. Всё внутри Микаме кричало. Но губы остались сжаты. Горло — зажато. Это был взрыв в душе, в самой сути, который не мог найти выхода.

Безысходность накрыла, как волна. Всё в этом моменте — снаряды, кровь, разбитая броня, глаза мёртвых и умирающих — было невыносимо реально. Как будто сам мир отказывался принимать, что один из немногих, кто мог держаться рядом с ним в любой битве, кто шёл рядом в сражениях и в жизни, теперь был повержен.

Сцена перед глазами была не просто мучительной. Она ломала. Душила. В эти краткие секунды, когда всё остальное исчезло, в поле зрения Микаме не было больше ни врагов, ни войны, ни целей. Только прах. Только фигура друга, падающего в грязь, словно свет, которого стало меньше в этом мире.

А он, Микаме, всё ещё стоял.

В этот момент битвы каждый оставшийся в живых воин оказался лицом к лицу с жестокой реальностью войны, где каждый шаг мог стать последним, а каждое новое дыхание — либо чудом, либо прощанием. И всё же среди этого ада, среди останков некогда стройной кавалерии и осквернённой земли, в сердцах оставшихся теплилась тонкая, почти незаметная тень надежды. Надежды, что их боль и страдания, смерть друзей, их храбрость и крик отчаяния не растворятся бесследно в пыли. Что их жертва не будет напрасной. Что за ними останется не просто разбитая земля — а история, голос, память.

Среди обломков мечей, дымящихся ран и затихающих криков двигались двое: Микаме и Закс. Закалённые огнём боли, покрытые слоем крови, земли и пепла, их фигуры казались высеченными из самой воли. Они не дрожали. Они не отступали, устояв перед безумием, которое поглотило сотни.

Взгляд Микаме, полный скорби, боли и решимости, был обращён вперёд — туда, где горели порталы и медленно приближался силуэт Благословлённого. Он не отворачивался. В его груди бурлило всё: гнев, тоска, желание мести. Но он не позволил ни одному из этих чувств взять верх. В этот момент он был только воином. Тем, кто обязан стоять.

Рядом с ним — Закс. Его доспех был иссечён, щит — выщерблен, лицо — испачкано кровью павших товарищей. Но он по-прежнему держал меч высоко. Его дыхание было тяжёлым, но плечи — расправлены. Он знал, что за ним смотрят. Что даже если рядом остались лишь десятки из когда-то грозной силы, именно он — их стержень, их якорь в этом шторме безумия.

И именно их стойкость, молчаливая, почти трагическая, стала искрой. Не громкие слова, не крики. А их присутствие, как вызов самому отчаянию, вдохновляло тех, кто ещё мог встать. Один за другим бойцы поднимались с колен. Кто-то опирался на мечи, кто-то — на товарища. Лица — измождённые, в грязи и крови. Но в глазах вновь появлялось то, чего так боялся любой враг, — воля. Живая, дрожащая, но несломленная.

В момент, когда расстояние между ними и врагом сократилось до десяти метров, мир будто застыл — воины затаили дыхание, земля дрожала под копытами последних лошадей, а небо, затянутое дымом, наблюдало за происходящим безмолвно. Микаме, сжимая Меч Мари, собрал всю свою ярость, весь накопленный за бой гнев, боль и страсть и, оттолкнувшись от своей лошади, взмыл вперёд. Воздух засвистел от напряжения, его крик, рождённый на грани жизни и смерти, разрезал поле боя: чистый, пронзительный зов души, сливающийся с рёвом битвы.

Меч Мари сиял, и когда он вонзился в камни, трещины, разошлись в разные стороны, заставляя землю дрожать. Волна пыли взметнулась, как удар грома. Это был вызов.

Но противник — юноша на вид, в простом одеянии, с лицом, не знавшим битвы — с неестественной ловкостью отступил в сторону. Он двинулся, был уже готов к этому удару. В следующее мгновение его тело охватил ослепительный золотой свет. Простая одежда исчезла, сменившись элегантной, почти божественной бронёй — инкрустированной, сияющей, как будто выкованной из самого света. Линии на её поверхности пульсировали, будто живые. Его глаза холодно сверкнули сквозь пелену силы, и он выкрикнул:

— Это не храбрость… Это идиотизм! Самоубийство, обёрнутое в ложную доблесть!

На этот крик, с противоположной стороны, несмотря на грохот, донёсся голос Закса. Он прорвал собой гул битвы, вырвавшись из глотки, наполненной болью и верой, как выстрел, как зов трубы на заре:

— Храбрость — это когда ты идёшь вперёд, даже зная, что не вернёшься! Когда ты поднимаешь меч не ради себя… а ради тех, кто уже не может! Ради тех, кто смотрит на тебя с небес! Это не глупость — это честь, которую тебе никогда не понять!

Микаме, не давая себе ни мгновения на передышку, резко рванулся вперёд. Опираясь на Меч Мари, что глубоко вонзился в истерзанную землю, он совершил изощрённый манёвр, вращаясь вокруг своего оружия, словно вихрь. Его тело описало дугу в воздухе — отточенное, хищное движение, полное силы и отчаяния. На пике этого движения он вырвал клинок из земли и, используя инерцию прыжка, нанёс стремительный выпад в сторону врага.

Но противник, казавшийся ещё минуту назад неопытным, вдруг проявил поразительную реакцию. Воздух в его правой руке закрутился, сжался и в одно мгновение обрел форму — возник меч из золотого света, утончённый и прекрасный. Взмах — и атака Микаме была отбита. Металл встретился с сиянием, и в этой вспышке родилась короткая, но яростная дуэль. Звон мечей отозвался гулом.

Пальцы врага, изящные и уверенные, начали расправляться — будто дирижируя невидимым оркестром гибели. В воздухе над его левым плечом начали дрожать золотые искры, сгущаясь во вращающиеся концентрические круги. Появлялись Врата Сокровищницы — одни за другими, открывая свои чрева для разрушения. Всё вокруг будто замерло в ожидании, время застыло перед надвигающимся ударом. Микаме, ощущая смертельную угрозу, уже готовился встретить свою судьбу.

Но в это роковое мгновение буря взъярилась с другой стороны поля.

Закс.

Он ворвался, весь окутанный всполохами пылающей энергии. В его руках был посох — артефакт. С каждым его шагом земля тряслась, с каждым взмахом посоха воздух расщеплялся на искры.

Первый удар — и пространство между врагом и Микаме задрожало, золотые порталы вспыхнули, потеряв контроль над формой. Второй удар — и сам Благословлённый был отброшен назад. Его броня заискрилась, ловя на себя отблески алых искр, а лицо впервые исказилось — не от боли, но от удивления. От того, что кто-то смог его сбить с ритма.

Закс встал между Микаме и вражескими Вратами, осанка его была величественной, как у титана. Отталкивая Закса с силой, переполненной отчаянием и яростью, Микаме заорал, надрывая связки, в голосе его звенела первобытная боль:

— Уёбок, ты поспел убить Лукаса! С-у-у-к-а-а! Блять, я тебя убью, нахуй! Я тебя, пидораса, убью! Я тебя, сука, ногами, нахуй, бить буду, блять! Иди сюда!

Вопль живой ярости, чистой, как пламя, родившейся из потери, слишком большой, чтобы её вынести. Микаме шагал вперёд, тяжело, мощно, как зверь, сбросивший с себя цепи разума. Его глаза полыхали безумием, но в нём была и стальная решимость, намерение завершить бой, даже если ценой станет всё, что в нём ещё осталось человеческого.

И вот в один миг он остановился. Его взгляд, жестокий, целеустремлённый, устремился прямо на Гиллуса Золотого. Он схватил рукоять Меча Мари и, не колеблясь ни на секунду, вонзил его себе в живот. Раздался глухой, потрясающий гул — не крик боли, а рев активации.

Из тела Микаме вырвался мощный всплеск энергии, огненный взрыв цвета сапфира, отбросивший даже Закса, стоявшего рядом. Земля вокруг раскололась, в воздухе поднялись пыль и пепел, смешанные с жаром перемен. Кожа начала трескаться, и сквозь неё проступила плотная, чёрно-синяя чешуя. На голове появились костяные рога, когти прорвались, хвост рванулся из спины, рассекши воздух хлестким движением, а за ним распахнулись две широкие крылатые мембраны.

Микаме больше не был просто человеком. Он стал чудовищем, аватаром безудержной ярости — воплощённым драконом.

Гиллус, известный как Молния, не остался в стороне. Его лицо исказилось не страхом, но азартом. Он был ветераном гладиаторских арен Подземного Мира, тем, кто выжил в самых бесчеловечных боях. Его тело мигом окутал сияющий золотой доспех, когда за его спиной открылись сразу шесть порталов. Оттуда, в ослепляющем сиянии, вырвались энергетические снаряды — стремительные, точные, несущие смерть.

Но Микаме уже был не тем, кем был секунду назад. Его лапы, закованные в Синее Пламя, пели свою песню разрушения. Он отбивал один за другим каждый снаряд, будто танцуя в вихре огня. Один — вспышка, второй — искры, третий — вихрь, четвёртый — глухой удар по воздуху. Ни один не достиг цели.

И вот — последний. Он поймал его.

Горящий, сверкающий снаряд закрутился в его когтях, выл и пульсировал, пытаясь вырваться. Но Микаме, не медля, сделал оборот, вложив в движение ярость, боль, ненависть, и метнул его обратно с такой силой, что воздух задрожал.

Гиллус едва успел уклонился — взрыв отразился где-то позади, вспышка окрасила горизонт багрово-золотым. В мгновение ока левая кисть Гиллуса была отсечена, обрушив на него не только физическую боль, но и осознание поражения.

Гиллус Золотой, несмотря на страшную потерю — выше отсутствовавшей кисти почти до локтя плоть была разорвана, а кости обнажены, — не утратил ни капли смертоносной концентрации. Его лицо оставалось каменным, а глаза, сверкающие, как два осколка алмаза, выражали не боль, но ярость и волю к борьбе. Его тело пошатывалось от шока, но сознание, выточенное на гладиаторских аренах, не давало упасть. Он вгрызался в реальность своими силами.

Микаме бросился вперёд, как ураган, в своих новых чешуйчатых доспехах, ведомый бешенством и отчаянием. Его когти сверкали Пламенем, выражая готовность сразить противника окончательно. Но Гиллус среагировал с нечеловеческой скоростью: почти падение назад — и его тело скользит под когтями, ноги вращают корпус, словно отточенная машина. Он уходит из зоны удара на долю секунды раньше, чем смертоносная кромка прорезала бы его броню.

Затем — рывок. Его правая рука, всё ещё целая, резко взметнулась вверх, и в пространстве над ним, от его воли, раскрылись новые порталы — сразу десяток. Каждый из них пульсировал внутренним светом и угрожающей мощью.

Из этих врат, как залп боевой артиллерии, вырвались орудия смерти: одни — в форме стремительных дротиков, другие — вращающиеся пластины, способные прорезать камень, третьи — копья, четвёртые — закрученные мечи, создающие разрывы в воздухе. Скорость их появления и траектории были непредсказуемыми, хаотичными, смертоносными.

Небо над полем боя стало золотым. Микаме оказался в самом центре шквала, словно в эпицентре магического урагана. Снаряды приближались со всех сторон, и каждый из них нёс в себе силу, способную уничтожить любого обычного воина в одно мгновение.

Но Микаме был уже не обычным. В нём кипела кровь дракона. Его разум, охваченный магической трансформацией, ускорился, движения стали более резкими и точными. Крылья взметнулись вверх, подняв тело в воздух, когти с ревом вгрызлись в один из снарядов и швырнули его в другой. Микаме вращался, как смерч, уворачиваясь, отбивая, отражая, сжигая то, что можно было сжечь, и уклоняясь от того, что невозможно было остановить.

Каждое движение было на грани возможного — танец между жизнью и смертью. Костяные наросты на предплечьях покрылись трещинами от перегрузки, Пламя на лапах становилось всё ярче, а глаза горели так, что отражались даже в золотых порталах.

Но даже он не мог вечно держаться в таком аду.

Один из мечей попал вскользь в бок, оставив рваный след. Другой срикошетил от кости на предплечье, но пробил крыло — кровь, густая и черновато-синяя, брызнула в воздух. Микаме зашипел, но не замедлился. Он уже видел, где источник этой безумной мощи — в сердцевине порталов, где Гиллус, даже израненный, всё ещё стоял, как воплощение золотой кары.

И тогда Микаме зарычал. Настоящий, звериный, раскатистый рёв — как если бы сквозь него заговорила сама древняя ярость драконов. Битва между Микаме и Гиллусом Золотым достигла апогея.

Гиллиус пошатнулся и зажал уши, не в силах продолжать концентрироваться на чём-либо ещё, кроме рёва. Когда же он попытался что-то сделать, стремясь восстановить своё преимущество, Микаме, демонстрируя свою ловкость и быстроту, опередил его.

Сначала он нанёс мощный удар по лицу Гиллуса, заставив его опуститься на колени, а затем последовал сильный удар второй руки. Следующий удар, нанесённый руками, сложенными вместе, окончательно сбил Гиллуса с ног, заставил его упасть лицом вниз на землю. Микаме сел сверху, схватил врага за голову и принялся изо всех сил бить по земле, оставляя трещины.

Кровь заливала землю, стекая с лица Гиллуса. Каждый удар Микаме по голове врага был не просто актом ярости, а исполнением правосудия, вызванного болью утраты и яростью за павших товарищей. Его руки, покрытые чешуёй и Синим Пламенем, с каждой секундой всё яростнее вбивали тело Гиллуса в землю. Треск черепа, глухой, как удары барабана, смешивался с ревом бушующего вокруг пламени и гулом всё ещё открытых порталов, сияющих позади, словно равнодушные звёзды.

Микаме больше не кричал. Его дыхание было тяжёлым, как у зверя, что довершает охоту. Его взгляд — безжалостен, одержим. Он больше не был тем мужчиной, каким когда-то прибыл на это поле, — он стал орудием, воплощением гнева, закованным в доспехи дракона и обожжённым утратой.

Но даже будучи прижатым к земле, даже когда кровь заливала его глаза, Гиллус Золотой не сдавался. Он задыхался, кашлял, но его правый глаз, всё ещё целый, горел несломленным светом. Он не мог умереть вот так.

— Ми… Микаме… Ты не такой! — пробормотал Закс, с трудом подняв голову с земли. В его голосе слышался ужас не от вида врага, а от того, во что превращался его друг. Он лежал всего в метре, наблюдая, как безжалостная ярость поглощает Микаме.

Перевернув врага на спину, Микаме, обезумевший от жажды мести, принялся колотить его по лицу, от которого и так осталось немного. Каждый удар сопровождался влажным хрустом, разрывая плоть, разбивая кости, превращая остатки некогда благородного облика Гиллуса Золотого в месиво из крови и обломков черепа. Через несколько сильных ударов с когтей капала алая пена, он схватил противника за шею и принялся сдавливать, пробивая кожу и ломая кости, словно сжимая глину, а не плоть.

Гиллус из последних сил попытался помешать ему правой рукой, но Микаме с яростью оттолкнул её в сторону. Глаза врага были полны ужаса и осознания приближающейся смерти. Через трещины в расколотом черепе он выдувал воздух, и, с трудом напрягая остатки воли, прохрипел:

— Ты... ничем... не лучше...

Это прозвучало как проклятие. Как горькое признание. Как последнее осуждение.

Но Микаме не дрогнул. Его когти сомкнулись ещё крепче. Он прорычал, а затем разорвал горло врага в клочья, превращая шею в кровавую кашу. Хруст, плеск, шипение крови на раскалённых чешуйках — всё смешалось в один безумный ритуал мести.

Тело Гиллуса дёрнулось один последний раз… и обмякло. Оставшееся оружие Врат Сокровищницы начало распадаться золотой пылью, которую сразу же уносил ветер.

Микаме поднялся с трудом, ощущая каждую мышцу своего тела так, словно они были выкованы из свинца и боли. Он шатко выпрямился. Его плечи поднялись и опали с глубоким вдохом. Затем, взмахнув руками в стороны, он стремился стряхнуть с них остатки крови противника — густой, тёмной, почти чёрной, которая ужасающе контрастировала с бледными чешуйками, покрывавшими тело.

Он опустил взгляд. Его пальцы дрожали, когда коснулись этих чешуек. Он задержал ладонь на груди, где пульс всё ещё бился, глухо и неровно, как у загнанного зверя. Сжав зубы, Микаме сосредоточился и с лёгким стоном боли вытянул из своего живота Меч Мари.

Из его тела вырвался свет. Он был не просто ярким — он был ослепительным, сверкающим. Окружающий мир затрепетал в сиянии, отбросив тени. Воздух задрожал. Микаме, стиснув зубы, удерживал клинок, пока его тело возвращалось в человеческий облик. Когти исчезли. Крылья рассыпались пеплом. Чешуя медленно растворялась. Он вновь стал собой.

Он поднял руку и, как ни в чём не бывало, слегка поправил волосы, стянув их в хвост.

Сбоку донёсся надломленный голос Закса.

— Микаме… Я… — он с трудом поднялся, тяжело дыша, — я в шоке. Ёбаный рот, я… начинаю тебя бояться.

Микаме повернул голову, глядя на него исподлобья. Его глаза ещё не до конца успокоились, голос был хриплым:

— Лукас… он стал мне братом.

Тишина зависла между ними.

Закс покачал головой, с трудом поднимаясь. Он опёрся на посох, оглядываясь на разбитое поле боя, на изуродованное тело Гиллуса, на ошмётки. Затем, глядя прямо на Микаме, произнёс:

— Ты ведь знаешь… Он же владеет Книгой Арнольдо. И… это Благословение.

Микаме напрягся, не веря.

— Что ты хочешь сказать?

— Он… скорее всего… успел использовать Исцеление. Я не видел момента, но… Лукас не дурак. Он был готов умереть, но он знал, что у него есть шанс… шанс выжить.

Тишина.

Ветер с поля принёс запах гари, крови и пепла.

Микаме опустил глаза. Его пальцы сжимали Меч Мари, но рука дрожала. Он стоял, как вкопанный, между надеждой и страхом.

— Если он жив… — пробормотал он.

— Мы найдём его, — тихо сказал Закс.

Микаме медленно поднял взгляд, глаза его всё ещё были затуманены. Он разомкнул губы, слова давались с трудом:

— Сколько… нас осталось?

Закс покачал головой, устало выдохнул, его лицо было измождённым, в пыли и пятнах крови.

— Неизвестно. — Он провёл рукой по лицу. — Но... где-то около пятидесяти. Разбросаны по всей дороге от ворот Наттара до этой точки. Большинство — полуживые.

Микаме кивнул, сдержанно. На мгновение им обоим показалось, что земля под ногами качнулась — от накопленного ужаса и усталости.

Они пошли. Пошатываясь, как солдаты, идущие не с победы, а из реки боли. Каждый шаг отзывался ею. Меч Мари был снова за спиной Микаме. Они молча двигались назад — туда, где могли быть ещё живые. Глаза, воспалённые и измученные, искали хоть кого-то. Хоть кого-то.

В отдалении показались несколько фигур, еле различимых сквозь пыль, оседающую на землю. Изломанные, раненые, но всё ещё живые. Кто-то сидел, прижимая окровавленную повязку к плечу. Кто-то пытался перевязать товарища. Один тащил двоих за собой. Они все были истощёнными, но живыми.

И тут сквозь слабый свет и дрожащую тень показалась фигура — парень с красными волосами, держащий на плечах истекающего кровью солдата. Он аккуратно опустил его на землю и уже тянулся за вторым. Его движения были неуверенными, но решительными.

Закс остановился как вкопанный.

— Это… Сенджи? — недоверие пронзило голос. — Что, чёрт возьми… Он же кузнец. Тихий… всегда в стороне. Ни разу не держал оружие в руках…

Микаме молча смотрел на него. Впервые за всё время на его лице появилась тень мягкости.

— Иногда самые тихие несут в себе самое сильное.

Сенджи тем временем поднял ещё одного раненого, закинув его руку себе на плечо, и повёл его вдаль, к импровизированной линии поддержки, где уже лежали те, кому ещё можно было помочь. Его руки были в крови, одежда разорвана, но в глазах горело нечто простое и искреннее — доброта.