Нападение мастера Посланника, пусть и короткое, оставило на Рокуро куда больший след. Это была встряска, болезненная, но нужная. Он понял — то, что ждёт впереди, не будет похоже на то, через что он проходил в последние годы. Дакугара — место тишины, спокойствия и медленного разложения амбиций. Там, среди стареньких домов и бесконечных разговоров, острые чувства притупились, а разум стал искать удобства. Здесь же, в настоящем походе, это равносильно смерти.

Рокуро шёл за Микаме, сжав губы. Каждый шаг отдавался в ногах, натруженных и обожжённых песком. Инстинкты, притуплённые праздной жизнью, начинали просыпаться. Он вновь ощущал опасность в шорохе ветра, в пятне на горизонте, в странном затишье между порывами воздуха. Он начинал вспоминать, что значит выживать.

Их путь лежал сквозь безжалостную пустыню. Песок был везде — он проникал в сапоги, в одежду, в уши и даже между зубов. Он был горячим днём, словно пылающий уголь, и ледяным ночью, как мертвецкий поцелуй. Солнце било по плечам, выжигало глаза и сушило горло. Воздух был сух, и каждый вдох оставлял царапины внутри.

Микаме шёл первым. Его шаги были чёткими: он точно знал, куда ведёт путь, даже если на горизонте было лишь марево. Его волосы трепал ветер, а ткань, повязанная в пучок сзади, всё ещё хранила цвет крови Гильяма. Мечи за спиной поблёскивали на свету, зловеще молча.

Лукас шагал рядом, прикрыв лицо куском плотной ткани. Он почти не говорил, сосредоточенно вглядываясь в даль. Несколько раз он останавливался, щурясь, — прислушивался. Иногда он бросал короткие взгляды на Микаме, проверяя, всё ли в порядке с ним. Иногда — на Рокуро, уточняя его состояние.

Они шли мимо мёртвых деревьев, тех, что пустыня выжгла и превратила в угольно-чёрные силуэты. Корни вылезли наружу, словно когти, а ветви тянулись к небу в немом крике. Песчаные вихри то и дело вставали на пути, поднимая тучи пыли, зарывая обзор. Где-то вдали выли звери — или то, что ими когда-то было.

Разбили привал в небольшой выемке между песчаными хребтами, где ветер был чуть менее злобным. Песок тут казался темнее, словно напитан чем-то. Солнце уже клонилось к закату, и его багровый свет ложился косыми тенями на лица, оружие и пустынные скалы.

Микаме уселся у костра, вытянув ноги и уставившись на слабое пламя, потрескивавшее от пересушенного дерева, собранного днём. Он молчал, наблюдая, как языки огня дёргаются на ветру.

Рокуро устроился рядом. Он выглядел немного уставшим, но взгляд у него был твёрже, чем накануне. Он достал флягу, сделал глоток и, помолчав, произнёс:

— Удивительное чувство… Кажется, я снова начинаю ощущать. Слух острее, пальцы чувствуют дрожь воздуха, я слышу, когда кто-то дышит не так, как должен. И даже тени перестали быть просто темнотой.

Микаме усмехнулся и перевёл на него глаза.

— Рад слышать. Твои чувства наконец проснулись. Может, и сам проснёшься заодно.

Рокуро улыбнулся в ответ. Улыбка вышла немного усталой, но настоящей.

— Да… — сказал он. — Это всё благодаря вам. Я слишком долго спал на ходу.

Костёр трещал. Микаме бросил в него ещё один сучок.

Ночь начала расползаться по небу. Ветер чуть стих, но всё равно приносил с собой песчинки, что застревали в ресницах. Становилось холоднее.

Рокуро тихо добавил:

— Я часто думаю о Ванталионе… Как будто каждый шаг в этой пустыне ведёт к нему. Не в смысле дороги. А… — он замолчал, подбирая слова, — как будто всё, что я делаю, всё, кем я стал, началось с него. И всё закончится там же.

Микаме ничего не ответил, только кивнул, не отводя взгляда от огня.

— Ночные кошмары не ушли, — продолжал Рокуро чуть тише. — Я думал, в пустыне их станет меньше. Но теперь они просто… живее. В них всё яснее. Я снова слышу, как он говорит со мной.

Они замолчали. Костёр выстрелил искрой. Где-то вдалеке раздался тихий вой.

Микаме вытянул меч Мари из ножен, положил рядом с собой и ответил спокойно:

— Ты слышишь голос прошлого. Он не враг, но и не друг, а просто свидетель. Не позволяй ему стать судьёй. Судьёй будешь ты сам.

Рокуро опустил глаза.

— А если я буду плохим судьёй?

— Тогда, — сказал Микаме, — ты умрёшь. Но с честью, а значит — неплохо.

Они сидели молча ещё какое-то время, только ветер перекатывался через песчаные барханы, трепал пламя, шептал что-то древнее и одинокое. Микаме прикрыл глаза, опираясь на меч. Рокуро смотрел в костёр, пытаясь увидеть в нём прошлое, которое не давало покоя.

— Отец… — вдруг сказал он. — Он ушёл из деревни несколько лет назад. Сказал, что должен… найти что-то важное. Обещал вернуться до конца зимы. Зима прошла. Прошло ещё шесть.

Микаме открыл глаза, не поворачивая головы. Лукас, что сидел чуть поодаль, накинув плащ и подперев щёку кулаком, тут же отреагировал.

— Ты никогда не говорил про отца. — Он чуть подался вперёд, глаза прищурились. — Просто говорил, что вырос в Дакугаре. Я думал, у тебя вообще никого нет.

Рокуро пожал плечами.

— В какой-то момент это становится правдой, даже если не сразу.

— Что это за «что-то важное» он должен был найти? — спросил Микаме, подбросив в костёр очередную ветку.

— Он никогда не говорил прямо, — ответил Рокуро. — Но… однажды я подслушал. Он спорил с матерью. Говорил, что «Сердце земли отзывается» и «его зовут обратно». Я тогда ничего не понял. Думал, он просто сходит с ума или выдумал себе что-то. Мы жили в маленькой деревне у подножия холмов, где максимум приключений — это волк, унесший курицу.

— Сердце земли, — повторил Лукас, опустив глаза. — Это что-то звучит, как из преданий. Или легенд. Мистика. Твой отец был шаманом?

— Нет. — Рокуро улыбнулся едва заметно. — Он был плотником. Но… говорил странно. Часто уходил в лес один. Приносил книги, карты. Иногда травы, которых у нас никто не знал. Мама говорила, что он был до нас другим. Что-то вроде… заблудшего меча, нашедшего дом.

Микаме кивнул.

— И что ты чувствовал, когда он не вернулся?

Рокуро не сразу ответил.

— Сперва — злость. Потом пустоту. А потом просто — ничего. Как будто он никогда и не был рядом. И вот тогда начались кошмары. Не про отца, нет. А про место. Пески. Пещеры. И везде он. Стоит спиной. Или говорит с кем-то, уходит, но никогда не смотрит на меня.

— Хочешь его найти? — спросил Лукас.

Рокуро посмотрел в небо. Долго. Там, среди звёзд, будто вспыхнуло нечто знакомое. Или — показалось.

— Не знаю, — честно ответил он. — Если он жив… я не знаю, прощу ли. А если мёртв… боюсь, увижу его в каком-то из тех снов.

Микаме встал, стряхнул с себя песок, посмотрел на них обоих.

— Тогда пока просто иди. Не за ним, не от него. А вперёд. И если однажды дорога пересечётся с его следами — решишь тогда. Не раньше.

Рокуро молча кивнул. Лукас улыбнулся, откинулся назад и пробормотал:

— Слушай, даже как-то вдохновляет, когда ты становишься философом, Микаме.

— Лучше, чем когда я становлюсь мясником, — ответил тот и уселся обратно.

Микаме молча смотрел на пляшущие языки пламени. Ветер стал прохладнее, песок вокруг костра уже не казался таким удушающе сухим, и ночная тишина дала возможность сердцам говорить вместо губ. Он долго молчал, но вдруг заговорил — спокойно, почти равнодушно, но голос в глубине трещал, как старое дерево под грузом времени.

— Мой отец был ублюдком, — начал он, не отрывая взгляда от огня. — Не в переносном смысле. Настоящий. Хладнокровный, холодный и чётко уверенный в том, что его дети — это пешки. Мои братья и я… мы были для него солдатами. А точнее — инструментами. Кого-то он готовил к военной службе, как меня, кого-то — к выгодному браку, кому-то назначал роль шпиона, ещё в детстве.

Лукас и Рокуро молча слушали. Тишина зазвенела.

— Я думал, что у меня нет ни чувств, ни иллюзий. Что всё понял про него ещё в двенадцать. Но… — он сделал паузу, — всё изменилось, когда я вернулся с одного задания. Думал, уже поздно. Думал, Сайдзо погиб. Это был мой брат. Мы были не просто близки — мы с ним были одним целым.

Микаме прикрыл глаза.

— А он выжил. Вернулся раньше, до меня. И когда я прибыл — это была уже не крепость, а… сцена. Казнь. — Его голос на мгновение дрогнул. — Я смотрел с крыши. Не спрыгнул, не вмешался. Потому что… если бы меня заметили, я бы умер следом. Я выжил. И видел, как отец собственной рукой вонзает клинок в моего брата.

Пламя костра зашипело.

— И в тот момент Сайдзо посмотрел прямо на меня. Прямо в мои глаза. — Микаме посмотрел на Рокуро. — И он… улыбнулся. На его лице была радость. Он узнал, что я выжил. Что я всё видел. Что кто-то останется, кто-то, кто не забудет. Кто-то, кто отомстит.

Молчание снова повисло над костром, но теперь оно дышало не пустотой, а горечью и принятием.

— Ты говоришь, что боишься увидеть отца в кошмаре, — сказал Микаме, глядя на Рокуро. — А я мечтаю, чтобы мой приснился. Чтобы ещё раз посмотреть в его глаза, зная, что я стал сильнее. Что теперь я не под ним. Что теперь я — я.

Рокуро смотрел на него, сжимая в пальцах свой амулет, не замечая, как песок скользит меж ног.

— Я не прощу, — продолжил Микаме. — Но я научился жить. Не ради него. Ради брата. Ради себя. Ради тех, кто идёт рядом. Иногда... мы теряем больше, чем хотим. Но даже пустота — это место, откуда можно сделать шаг.

Лукас усмехнулся тихо, кивнув.

— Честно? Вы оба — чёртовы трагедии на ногах. Прямо пьеса в трёх действиях, и все с кровью.

Микаме хмыкнул.

— А ты, Лукас? Как у тебя с отцами?

— Я родился в начале столетия Стального Воина, не помню уже. Но знаешь... — он пожал плечами, — не скучаю.

Микаме откинулся назад, лёг на спину, сцепив руки под головой. Песок под ним был ещё тёплым от прошедшего дня, но уже начинал остывать. Над головой раскинулось звёздное небо — безоблачное, чистое, чёрное и столь же глубокое.

Он смотрел, не моргая, боялся упустить что-то важное — движение, шёпот, знак. Но небо было безмолвно, как всегда. И именно этим оно завораживало его. Микаме уважал небо. Оно не клялось. Не предавало. Оно не смотрело на него сверху вниз — оно просто было. Всегда. Молчаливое, вечное, равнодушное. И в этом равнодушии было нечто прекрасное.

Он вдохнул. Медленно. Глубоко. И, сам не ожидая, сказал:

— Ради тех, кого я люблю… я бы пожертвовал всем миром. Если придётся — я зажгу фитиль сам.

Лукас повернул к нему голову, подняв бровь. Хотел было что-то сказать — даже открыл рот, но слова застряли. Он увидел взгляд Микаме, полузакрытые глаза, в которых сверкнуло нечто неуловимое. Не мрак. Не свет. Скорее... сталь. Неумолимая, закалённая. Он так и не сказал ничего. Просто отвёл взгляд.

Рокуро, сидевший чуть поодаль, насторожился. Не от самой фразы — от того, как она прозвучала. Спокойно. Уверенно. Без гнева. Без пафоса. Он почувствовал дрожь — слабую, едва уловимую, но всё же.

— Ха, — выдохнул Рокуро, резко вставая. — Ну и жара. Думаю, пора поужинать, а то мы тут все в философов превратимся.

Он подошёл к рюкзаку, бросил его у костра, начал перебирать припасы. Консервы, немного сушёного мяса, несколько засахаренных фруктов. Всё, что осталось. И, главное, всё, что возвращало их к простым вещам — таким, как голод и еда, а не мечи, кровь и угрозы.

Рокуро улыбнулся сам себе, смахнув с руки пыль.

— Надо ж чем-то занять руки. А то гляди, сейчас и я начну стихами говорить.

— Было бы красиво, — отозвался Микаме, не отрываясь от звёзд.

— Да, но мы ж не на сцене, — буркнул Рокуро, — хотя с вами иногда кажется, будто жизнь — пьеса.

Лукас усмехнулся, бросив в костёр ветку.

— Тогда уж точно в жанре трагедии.

Прохладное дыхание утреннего ветра коснулось лица Микаме. Он медленно открыл глаза, чувствуя, как ночь окончательно уходит. Песок под телом был холодным, небо над головой уже налилось тускло-голубым цветом, а у горизонта рассыпались первые тёплые отблески Солнца. Он сел, потянулся и перевёл взгляд на Лукаса — тот уже встал, разминал плечи и шею, подготавливая тело к новому дню.

— Микаме, — сказал Лукас, подойдя ближе, — нам нужно поговорить.

— Снова? — хрипловато отозвался тот, морща лоб. — Уже языки поразмяли вдоволь.

— Да, но сейчас... это действительно важно, — ответил Лукас, протягивая руку, чтобы помочь тому подняться.

— Кому? — с прищуром уточнил Микаме, не спеша принимать помощь.

— Мне, — сказал Лукас с тем выражением лица, что сочетает в себе и серьёзность, и какую-то почти детскую непосредственность.

Микаме закатил глаза и сухо выдал:

— Нет.

Лукас молча приподнял брови, вздохнул, но сдаваться не собирался:

— Ты меня слушай. У тебя в жилах течёт драконья кровь. Гены. Теперь я уверен.

Микаме выпрямился, потянувшись к поясу, хотел проверить, не исчез ли вдруг меч. Потом лениво ответил:

— И как же ты это вычислил, гений философии, отец магии?

— У тебя изменились глаза. Стали глубже по цвету, золотистые прожилки, — Лукас жестом указал на лицо Микаме, — а в уголках уже проявляются чешуйки. И волосы... светлеют дальше. Скорее всего, совсем побелеют со временем. Глаза тоже поменяются — вертикальные зрачки. Такие, как у кошек... или змей. Помогают оценивать расстояние без поворота головы. Для бойца вроде тебя — ар. Но, говорят, к ним надо привыкать. У некоторых даже начинает болеть голова от перемен.

Он сделал паузу, собираясь ещё что-то добавить, но вместо этого посмотрел Микаме прямо в глаза.

Микаме провёл рукой по лицу, потёр висок и пробормотал:

— Меня пугает, сколько всего ты держишь в своей башке. Серьёзно, как оно туда влезает?

Лукас пожал плечами и не без гордости ответил:

— Узкий подбор, но большая глубина. В этом весь я.

Микаме рассмеялся вполголоса и подошёл к Рокуро, мягко пнул того в бок. Тот что-то пробормотал сквозь сон, зевнул и нехотя поднялся.

Собрав вещи — их было не так уж много, — троица вновь отправилась в путь. День только начинался, но Солнце уже давало о себе знать, медленно разогревая песок. Пейзаж вокруг казался пустым, безжизненным, но то была лишь иллюзия: пустыня всегда что-то скрывала под своей неподвижностью.

Микаме задумался. Когда-то на его родине в месяц дождя полчища ящериц вылезали из расщелин, из-под камней и даже из-под корней деревьев. Они искали тепло, движение, еду. В этой пустыне — всё иначе. Здесь зверьё искало воду. А вот местные монстры… не выносили холода.

Он покосился на Лукаса, и на его губах появилась полуулыбка. Если что — тот заморозит воздух сам, вместе с тварями. И дело с концом.

Жаркое марево над песком дрожало, словно живое. Микаме шагал чуть впереди остальных — его походка была уверенной, лёгкой, и с каждой секундой становилось очевидно, что Стиль Бога Севера не подвёл. Он был создан для длительных переходов, для выживания в тяжёлых условиях, и Микаме чувствовал это всем телом. Да, лёгкая слабость нарастала — но это была скорее усталость терпимая, нежели удушающая.

Рокуро, напротив, выглядел так, будто ему каждый шаг даётся с усилием. Он пил воду, когда только мог, не обращая внимания на наполненность фляги. Горло пересыхало почти сразу после каждого глотка. Лицо блестело, но сам пот едва успевал показаться на коже, как тут же исчезал, испарённый жгучим воздухом. Его волосы прилипли ко лбу, плечи опустились. Всё тело будто выжималось с каждым часом всё сильнее.

Лукас шёл молча, но его тревога нарастала. Он поглядывал то на горизонт, то на их товарища, наконец не выдержал:

— Может, мне всё же поднять пару облаков?

Рокуро не ответил сразу. Он остановился, вытер лоб запылённым рукавом, сделал глубокий вдох и только потом выдавил:

— Не нужно... Ещё пара часов, и Солнце начнёт садиться. Дотяну, не в первый раз.

Голос его звучал натужно, но твёрдо. Лукас не стал настаивать, но взгляд его оставался настороженным.

Микаме молчал, но краем глаза следил за обоими. Жара давила, как невидимая стена. Он помнил, как в его родных краях, на севере Центрального континента, воздух мог прорезать кости — настолько пронизывающим был холод. Там он научился согревать себя, создавая невидимую оболочку тепла, используя магию, пока другие кутались в шкуры и тряслись у костров.

Теперь же ему приходилось делать обратное. Он не был мастером магии Воды, но, как и во всём, подошёл к делу с практической стороны. Пара неверных заклинаний выдала неправильный результат, но в итоге он нашёл способ слегка снизить температуру вокруг. Градусов на пять, не больше. Достаточно, чтобы кожа не пылала, как раскалённый металл, но слишком мало, чтобы это принесло настоящее облегчение.

Лукас приложил руку к своей фляге, и она едва слышно зашипела. Лёд внутри не был плотным, но достаточно холодным, чтобы прижаться им к груди и ощутить хоть немного комфорта. Лукас засунул её под посеревший фиолетовый плащ, плотно прижав к телу, и с облегчённым выдохом оглянулся.

— Попробуй, — протянул он Микаме, — это, конечно, не дождь, но жить можно.

Микаме, недолго думая, заморозил фляги и для себя, и для Рокуро, после чего прикрепил у груди. Ощущение было странным — контраст горячего воздуха и холода под грудью казался почти болезненным вначале, но затем пришло удивительное облегчение. Словно мир перестал кричать тебе в лицо своим жаром, а просто шептал. Шептал зло, но уже не так громко.

Эти простые изменения не избавили их от испытаний, но сделали путь более терпимым.

Шли месяцы.

Пески сменялись редкими скалами, скалы — каменистыми плато, были и овраги, где в тени можно было спрятаться на привал. Но дорога была одна — к Наттару. Дорога, по которой можно было идти только вперёд.

Рокуро постепенно менялся. Он не становился сильнее в мгновение ока, но это было и не нужно. Он вставал утром, кидал дрова в костёр и говорил:

— Эй, еда готова.

Он подходил к Микаме и просил:

— Эй, можешь немного поучить меня чему-то из Стиля Бога Севера?

А иногда, зажав нос, фыркал:

— Эй, от тебя воняет, иди помойся.

И всё это — с лёгкой ухмылкой, с оттенком человеческого тепла, без которого пустыня давно бы сожрала его изнутри.

Микаме же оставался собой. Стальной, собранный, точный. Каждый вечер, когда солнце клонилось к горизонту, он вставал и тренировался. В одиночку. Молчаливо. Его тело двигалось в пыли и свете, словно продолжение лезвия. Иногда к нему присоединялся Рокуро — не по силе, не по уровню, но по духу. Ему хотелось стать лучше, хоть немного.

Они говорили мало. Прошлое было больным, личным, тяжёлым. Даже спустя месяцы путешествия ни один из них не раскрылся до конца. Это была не скрытность, а уважение к уязвимости друг друга. Тишина между ними никогда не была пустой.

Когда Наттар наконец оказался впереди, словно мираж, они уже были другими. Не друзьями по разговорам — по молчанию. Не союзниками по цели — по пути.

Они шли по улицам, знакомым и чужим одновременно. Камень под ногами сменил песок. Воздух был влажнее, прохладнее. Лица людей мелькали, кто-то узнавал, кто-то пугался. Кто-то просто проходил мимо.

Особняк Зургуга — или, точнее, то, что от него осталось, — стоял как чёрное пятно прошлого, из которого уже пытались вырастить новое. Кровля отстраивалась, стены заново мазали, вокруг сновали рабочие. Жизнь, как ни странно, не остановилась. Она переродилась.

Микаме остановился на миг, глянул на руины, бывшие когда-то логовом чудовищ. Он не сказал ничего — просто пошёл дальше.

Проходя по старым улочкам, Микаме заметил, что мало что изменилось. Те же узкие переулки, запахи лавок и рынков, те же треснувшие камни на мостовых, которые казались бессмертными, но неизменно разрушались от времени. В воздухе витали запахи тёплого хлеба, специй и дыма от костров, а вдалеке слышались шум торговли и разговоры местных жителей. Однако по сравнению с тем, как было раньше, улицы казались более пустыми и... настороженными.

Стражей стало заметно больше, их шаги звучали тверже, а глаза были настороженны, следили за каждым, кто мог бы привлечь внимание. Небольшие группы людей перемещались с явным чувством осмотрительности, а в воздухе висело ощущение, что что-то, что ещё недавно было обыденным, теперь стало рискованным.

Микаме двинулся вперёд с решительным видом. Он оценивал происходящее бегло, без лишних эмоций, будто для него это было делом обыденным. Он взглянул на стражников, прислушался к разговорам на улицах, но ничего нового для себя не вычленил.

Наконец, он подошёл к одной из стен, которая всегда дарила прохладу в зной. Он притянул своё тело к кирпичной стене и, почувствовав долгожданную тень, глубоко вздохнул. Плечи расслабились, а взгляд стал немного отрешённым, как у человека, который наконец мог позволить себе хотя бы пару секунд отдыха в этом постоянно меняющемся мире.

Прохлада не была долгожданной только из-за жары — она приносила с собой ощущение безопасности, даже если этот мир никогда не был по-настоящему безопасным. В тени стены Микаме ощущал момент паузы, что ли, в своём бесконечном путешествии. Тень, как и всё в его жизни, была лишь мимолётной, но на короткое мгновение она давала ощущение... покоя.

Микаме сделал глубокий вдох, чувствуя, как горячий воздух проникает в его лёгкие. Он не мог не заметить, как жара тяжело давит на его тело, но этот момент был всё равно легче, чем многие из тех, что были за последние годы. Взгляд скользнул по Рокуро и Лукасу, которые заходили в таверну, не торопясь. Рокуро, кажется, не спешил никуда, а Лукас, похоже, расслабился.

Но Микаме знал, что его путь лежал в другом направлении. Он отклонился от маршрута, пошёл дальше, уверенным шагом направляясь к королевскому дворцу, где всё, что его ожидало, было связано с долгом, обязанностями и тем, что он не мог оставить позади.

Он не ускорялся, не спешил — шёл, ощущая, как каждый шаг отдаётся в теле. Перед ним раскрывался знакомый, почти родной дворцовый комплекс, в который он давно не входил. Стены дворца, высокие башни, неприступные ворота.

Но сегодня он возвращался туда не как часть другого мира, вырезавший весь дворец. Всё было знакомо. Всё было... по-своему неизбежно. Микаме стремился встретиться с Лордом-защитником.