Палящее Солнце выжигало даже кости камней, а воздух звенел от жажды. Гильям стоял над Микаме. Улыбка у него была слащавая, даже чересчур спокойная. Он слегка наклонился, коснулся пальцами подбородка Микаме и с издёвкой произнёс:

— Авантюрист, солдат… а сидишь тут, как мелкая избитая псина. Противно смотреть.

И прежде чем Микаме успел ответить — кинжал. Острый, с прямым лезвием, он легко вошёл под рёбра, словно скальпель в промокшую ткань. Мир сорвался. Цвета выцвели. Тьма проглотила всё.

Микаме очнулся резко, как будто кто-то плеснул ведро ледяной воды на голову. Камень под ним был горячим, как сковорода, а желудок… взбесился. Свесившись через край валуна, Микаме с глухими рывками очистил себя от яда внутренней слабости. Густой, желчный, мерзкий — но нужный выход. Плевок. Вдох.

Он поднялся. Всё тело горело от жажды, голова гудела, как кузня. Но путь был ясен.

Он двинулся. Направление — юг, к той самой чёртовой деревне, что звалась Дакугарой. Местные называли её деревней, и даже на картах она была обозначена соответствующим символом. Но Микаме знал лучше. Там жило несколько сотен человек, свыше пятидесяти дворов. Деревянные дома, мельницы, амбары, даже два колодца, пусть один и забитый. Какой идиот посмел назвать это «деревней»?

Он знал ответ. Администрация. Либо столичная, либо местная — неважно. Тем, кто сидит в высоких залах с балюстрадами, проще называть вещи привычными именами, даже если те давно изменились.

Он шёл между барханами, опускаясь в глубокие канавы, оставленные временем для несчастных душ. Солнце жарило так, что кожу жгло даже под накидкой, а песок лез в сапоги, прилипал к коже, пытался срастись с плотью.

Микаме шёл, молча, не сбиваясь с шага. Словно Проклятый. Он знал, что за барханами, где земля становится твёрже, а воздух пахнет травой и дымом, его ждёт не просто селение. Его ждёт ответ.

Но прежде чем он дойдёт, нужно будет вспомнить… всё.

Почему Райдзин убил того старика, ещё в самом начале пути? Вопрос терзал Микаме, как гвоздь в кости. Он не раз вспоминал ту сцену, мимолётную, но прочно засевшую в памяти. Всё тогда произошло стремительно, без жалости и, казалось бы, без смысла. Слабый, дрожащий старик, у которого уже не хватало дыхания, чтобы молить о пощаде. Он даже не встал. Просто протянул руки, сгорбленный, жалкий — и вот уже лежит, перерезанный, хрипящий. Катана в руке Райдзина не дрогнула. Ни тени сомнения в глазах. А после — тот самый крик, что будто выжег воздух вокруг: «Никто не глуп, как ты!»

Микаме тогда не понял. И сейчас не до конца понимал. Но что-то внутри не давало покоя. Он шёл по пустыне, а воспоминания возвращались сами. Катана тогда упала рядом, зазвенела, ударившись о камень на обочине. Кровь — густая, тёмная, странно маслянистая — вытекала из старика. Ветер разносил её запах по округе, насыщая характерным запахом. И в этом-то и крылась проблема.

Микаме остановился под палящим солнцем. Тело требовало воды, но сознание требовало ответа.

— Что я упустил тогда?

Сосредоточившись, он заставил себя вспомнить всё до мелочей. Райдзин стоял на коленях, с трудом сдерживая дрожь, но не страха — ярости. Его глаза метались, катана слегка вибрировала в руке, будто сама чувствовала что-то… другое. И в этот момент, когда всё, казалось бы, уже происходило в голове сотни раз, Микаме наконец услышал. Тот звук. Глухой, тягучий, почти незаметный — не хруст костей, не рык, не стоны. А хлюпанье. Будто кто-то выдавливал воду из тряпки или словно рядом медленно текла подземная река.

И тогда он вспомнил. Словно пелена соскользнула. Из тела старика в руку Райдзина вытягивалась нить. Прозрачная, едва различимая. Она извивалась, как червь, но тоньше волоса. Тогда Микме не придал этому значения, посчитав, может, артефактом света, иллюзией на фоне крови. Но теперь… теперь он знал, что это было. Такая же нить, точно такая же, он видел позже. Из лица Рокуро в пальцы Рё. Там, в Великой Библиотеке. Никто другой не заметил, но он… он тогда почувствовал холод в спине.

Микаме осенило. Это не были просто убийства. Не просто жестокость. Райдзин сделал с ними что-то. Микаме споткнулся, остановился. Лёгкая дрожь прошла по ногам. Значит, всё началось гораздо раньше. Даже ещё до старика. Возможно, Райдзин сражался не с людьми, а с чем-то, что только прикидывалось ими. И он видел нити. Знал, что это за связь. Микаме сжал кулаки, пальцы хрустнули. Сухая кожа на губах треснула.

Путь Микаме к Дакугаре не был лёгким — он тянулся, как расплавленный металл, обжигая сознание и высушивая тело. Пустыня обвивалась вокруг него змеёй, а каждый шаг давался с боем. Барханы тянулись до горизонта, ветер рвал одежду и бросал в лицо сухую пыль, которая имела свой вкус — горький, похожий на угольную золу с намёком на кровь. Днём воздух дрожал, как перегретый металл над горном, а ночью становился хищным, холодным, изрыгающим вой и шепот песка, бегущего по земле. Микаме шагал вперёд, ведомый лишь мыслью о деревне и тем, что скрывается за её пределами.

Дакугара казалась миражом до самого последнего момента. Из-за жара и пыли она проступала в глазах как сон — размытые очертания, покачивающиеся и трясущиеся. Только подойдя ближе, можно было разглядеть её настоящую суть: относительно высокие стены из дерева и глины, обожжённые солнцем, и простые деревянные ворота, врезанные прямо в массив. Деревня ничем не выделялась — не было здесь башен, арок, фонарей, вывесок или караульных с алебардами. Местные, должно быть, сами открывали и закрывали ворота. Скромность этой архитектуры имела простую цель: ничем не привлекать внимания, быть забытой.

С одной стороны деревни, далеко за линией песков, искрилось на солнце спокойное и, казалось бы, бескрайнее море Рингус. Его воды были солёными до безумия, а волны — вялыми и тяжёлыми. С другой стороны — вдали, в дымке и мареве — чернела гряда скал, острых, словно когти. Эти горы не были частью обычного рельефа. Они не возникли от тектонических разломов или медленного движения земли. Их происхождение было другим.

Старики говорили: когда-то там была равнина, зелёная, мягкая, усеянная пастбищами. До тех пор, пока из недр мира не вырвались Бурые Землекопы — чудовищные черви магической природы, А ранга, ростом с крепость, способные в одиночку уничтожить небольшую армию. Их тела были бронированными, морды украшали рядами костяных наростов, а движения — точны, как у созданий, знавших землю лучше любого картографа. Неизвестно, кто пробудил их и зачем, но когда они поднялись — земля содрогнулась, испугавшись. Песок вспучился, корни деревьев рвались на части, а сами черви вывернули подземные пласты наружу, складывая их один за другим, как будто роют собственные тоннели не вниз, а ввысь.

Считалось, что в их бешенстве виновен зов Бессмертного Императора Демонов — Ханабы, чья душа была расколота и разбросана по миру. Один из её осколков, затаившийся в тех землях, прельстил червей, посулив им власть, плоть или свободу. Они не думали — они рыли. Годами. Без устали. И из этой безумной работы возникла горная гряда, ныне отделяющая Пустошь Душ от остального мира. Стена из земли, мрака и забвения. Некоторые называют её Гребнем Землекопов. Другие — Каменной Могилой. Но все сходятся в одном: за ней начинается земля, где даже ветер говорит шёпотом, а кровь исчезает в песке без следа. Там стоит тишина, густая и серая, словно плесень в глухом подвале.

Микаме, уже подходя к деревне, бросил последний взгляд в сторону тех гор. Их зубчатые вершины напоминали ему шрамы. Глубокие, незаживающие, идущие от самой души земли. И за этими шрамами, где пульсирует нечто древнее и неугомонное, ждёт другой мир.

Ударив по воротам с глухим грохотом, от которого закачались ржавые петли, Микаме влетел в деревню. Доски задрожали от ног человека, что не знал меры в своей ярости. Он бежал вглубь по извилистой тропе, проторённой копытами, колёсами и тяжёлым трудом простого люда. Работяги, сгрудившиеся у торговых лавок и возле колодца, едва успевали отскочить, их голоса — возмущённые, удивлённые — тонули в стуке тяжёлых шагов и разлетающихся слякотных комьев.

Дом Рокуро он узнал сразу — тот самый, в котором когда-то слышались разговоры, где он переждал первый вечер в Дакугаре. Не постучав, не позвав, он распахнул дверь с таким грохотом, будто намеревался снести её. Внутри было полутемно. Пахло тёплой древесиной, варёным луком и чем-то сладким, забытым на столе. Микаме ожидал увидеть старого товарища или хотя бы след — намёк, кусок, слово. Но увидел лишь девушку.

Светловолосая, полноватая, в тёмном платье и с чуть трясущимися руками, она взвизгнула, отпрянула к стене, схватилась за подол. Её испуганные глаза смотрели на Микаме, как на ворвавшегося духа — грязного, загнанного, с глазами, полными тревоги и боли.

— Ты! — воскликнул он, не веря своим глазам. — Я помню тебя! Где Рокуро? Отвечай, быстро!

Она замерла, рот её приоткрылся от неожиданности, и только спустя мгновение с губ сорвались слова:

— Он... он в столице... Уехал по делам! — голос её был высокий, сорвавшийся на панике. — Три дня назад! Не знаю, зачем, он просто... сказал, что должен!

— Сука! — Микаме выругался зло, стиснув зубы так, что скрипнули. — Ёбаный рот!

Он круто развернулся, пролетел обратно сквозь проём, оттолкнув плечом косяк, и выбежал наружу. Воздух резко ударил в лицо, но Микаме сразу почувствовал — он не один.

Между зданиями, на другой стороне улицы, там, где дома давали густую тень, стояла фигура. Высокая, тёмная, как вырезанная из обсидиана. Микаме узнал его. По стойке. По тишине. По тому, как один лишь его силуэт казался не просто телом — а наблюдением. Он не двигался, но казалось, будто даже стены рядом с ним подавлены. Гильям ибн Абхуаммад. Ни шагов, ни слов, ни знаков — и всё же Микаме чувствовал его взгляд, словно горящую метку на лбу. Этот человек не нуждался в представлении.

Он вышел из тени не сразу — сперва позволил, чтобы ветер пронёсся по узкой улице, заглушив всё, кроме стука сердец.

— Да бля-а-а... опять ты, — выдохнул Микаме сквозь стиснутые зубы, устав не только от врага, но и от самой идеи, что этот враг снова здесь.

Перед ним стоял тот, чьё появление было будто карой — не шумное, не яркое, но всегда роковое. Гильям усмехнулся едва заметно, не то чтобы злорадствуя, а с некой философской жалостью.

— Опять? — повторил Посланник, качнув головой. — Который это твой раз? Мне тебя почти жаль.

Голос его был бархатистым, с оттенком скуки и привычного превосходства, которое раздражало сильнее любого крика. Он поднял руку и двумя ленивыми пальцами стянул с плеч накидку.

Та плавно соскользнула, упав в пыль. Следом, не теряя ни мгновения, Гильям выхватил своё оружие. Меч, прямой, с изогнутым наконечником, покрытый тонкой вязью рун вдоль лезвия, и короткий кинжал, чья рукоять была украшена нефритом. Два простых жеста — и перед Микаме стоял человек, готовый убивать.

Но и тот не колебался. Меч Мари — мифический клинок — уже был в руке, поднятый. Но в этот раз… всё было иначе. Где-то в теле звенела тревога. Грудь сжималась, дыхание сбивалось быстрее обычного, а в пальцах ощущалась усталость, подкрадывающаяся к сухожилиям. Синее Пламя, его возмездие, его тень и сила — оно было, но едва теплилось. Не та жаркая, раздирающая всё на пути буря, к которой он привык. Сейчас — лишь остаточный жар, еле ощутимый.

Противники сошлись в клинче — быстро, как всегда, без церемоний. Лезвия скрестились с громким, напряжённым звоном, от которого дрогнули стёкла в окнах ближайших домов. Металл гудел, словно жаловался на то, что ему снова приходится разрывать плоть. Микаме вложил всю силу в натиск, не рассчитывая победить, а стараясь вымотать врага, заставить его двигаться, дышать, тратить энергию.

Он бил по краям, проверяя защиту. Снизу, слева, рывок вверх, снова в бок. Но Гильям был безупречен: его движения были экономны, как у танцора, будто он заранее знал каждый выпад. Микаме чувствовал, как тяжелеют руки. Но бросать бой — не его путь.

Как вдруг — резкая, почти неестественная остановка. Микаме замирает в Верхней стойке Стиля Бога Меча — стойке, что требует не просто физической мощи, но решимости. Одна нога выставлена вперёд, Благословление занесено над головой под углом, руки сжаты крепко. В этот миг мир на краткое мгновение задержал дыхание. Песок под ногами перестал колыхаться. Ветер стих. Глаза Микаме вспыхнули — и он произнёс, вынося приговор:

— Двойной Меч Света.

Гильям не успел распознать движение. Один удар — нет, два. Два разреза, два звука, два следа в воздухе. Будто в этом пространстве появились сразу два Микаме, каждый со своим клинком, каждый с тем же выражением решимости на лице. Они пересеклись в одном мгновении и рассеялись — оставив только одного, стоящего за спиной Посланника. Его шаг завершился на границе улицы. Песок под ними вздыбился, идущие от траектории удара трещины прорезали землю — тонкие, но глубокие.

Лезвие меча Гильяма звякнуло. Пошла трещина, резкая, как удар плети, и с кромки лезвия отвалился кусок, с шорохом упав в грязь. Тишина после удара длилась чуть дольше, чем должна. Гильям стоял неподвижно — целый, живой… но всё внутри него сжалось.

Микаме повернулся к нему боком, обернулся через плечо и заговорил спокойно:

— Ты первый, кто пережил мой «Двойной Меч Света». Хвалю. Я получил титул «Бесконечного Императора Меча» именно из-за него. Потому что могу использовать несколько Мечей Света одновременно. Хотя… три — это максимум. — Он сделал паузу, глядя в спину врагу, чьё дыхание сбилось. — Мои поздравления, Посланник.

С этими словами клинок Мари вдруг вспыхнул. Синее Пламя, только на мгновение, но его было достаточно — оно ревело как жаждущий зверь, сжигая воздух. Микаме не колебался. Один выпад. Меч Света, заключённый в лазурную бурю.

— Меч Света!

Удар влетел в грудь Гильяма, и того унесло прочь, как щепку под ураганом. Он пробил стену первого дома, за ней – вторую, за ней — мебель, балки, глиняные кувшины, грохот стоял невыносимый, а пыль поднялась столбом. Несколько человек с улицы с криком бросились в сторону, а сам дом задрожал.

Микаме, тяжело дышал, но не двинулся. Он стоял, позволив мечу Мари остыть в ладони, и лишь наблюдал, не упадёт ли враг окончательно… или снова поднимется.

Микаме шагнул в разрушающийся дом, ступая среди обломков мебели, оставленных за Гильямом. Прочитав разрушения, он сразу же понял, что враг ещё жив и теперь, настал его момент. Тишина между ними была густой и напряжённой.

Гильям, прижатый к сломанной стене, пытался восстановить дыхание, но каждое его движение причиняло боль. Лицо было изуродовано, кровь стекала по щекам, а странные трещины на коже лишь подчеркивали, насколько критична была ситуация. Он сплёвывал кровь, шипел, пытаясь смириться с тем, что случилось, но во взгляде читались боль и решимость. Тело скрючивалось от боли, но сознание оставалось хладнокровным.

Микаме подошёл к Гильяму, не делая лишних движений. Его фигура вырисовывалась на фоне разрушенного интерьера. Он не сказал ни слова. В его глазах было все — молчаливое осуждение, ярость, усталость и что-то ещё, что Гильяму было сложно понять. Он встал перед ним, не торопясь, и одним движением приложил свою ладонь к носу Гильяма. Мгновение — и через пустоту между ними прошла магия. Микаме исцелил его раны, но только те, что на голове и шее. Гильям почувствовал, как боль отступает, кожа на лице затягивается, а дыхание становится легче. Но остальное тело продолжало лежать в куске разрушенной мебели, не получив ни малейшего облегчения.

Гильям не мог понять, что только что произошло. Почему это? Почему враг не добил его сразу? Почему он исцелил его, пусть и частично? В его голове мелькали вопросы, на которые он не мог найти ответа. Он почувствовал, как магия воздействует на него, но его гордость и сарказм не позволяли задавать эти вопросы вслух. Микаме был более чем опасен, но всё это казалось ему странным.

Тот, не спеша, произнёс с холодным спокойствием:

— Твоя магия Голоса подействовала на меня. Что-то случилось. Я чувствую это. Словно я... стал чем-то, чего не должно быть.

Гильям не мог удержаться от усмешки, несмотря на разбитое тело и кровь, стекшую в его маску. Он снова сплёвывал кровь. Его смех был резким, горьким, но с неким изъяном: он уже забыл, что такое страх. Это был смех человека, который знал, что он не может быть остановлен. Из его рта вырвалось:

— Убивай или не убивай, Микаме Орочито. Разницы нет. Всё равно ты попадёшь в другой мир. И там будет другой Посланник. Всё повторится!

Тон был таким же циничным и полным ненависти, как и прежде. Микаме почувствовал, как огонь внутри него растёт. Это было не столько про месть, сколько про странное, болезненное ощущение того, что здесь, в этом моменте, в этом месте всё имеет смысл только для них обоих. И тогда, не говоря больше ничего, он не раздумывал. Меч Мари, лишённый Синего Пламени, оказался в руке, и Микаме без замедлений вонзил его в живот Гильяма. Удар был точным и болезненным. Он слегка покачал тело Гильяма, но не сломал его, не пробил насквозь — как символ того, что боль Гильям всё же испытает.

— Как ты ощущаешь боль? — спросил Микаме, не сводя глаз с его лица. — Ты помнишь её?

Слова были вызовом, как и сам удар, но Гильям не сдался. Он ответил с горечью, скривив уголки рта.

— Боль не имеет значения.

Микаме вновь вонзил Меч Мари в его живот. Несколько быстрых и точных ударов — каждый новый сильнее, чем предыдущий, прорезая плоть и разрушая остатки самоуверенности. Гильям лишь скрежетал зубами, но молчал, не выдавая ни боли, ни страха.

Микаме остановился. Он взглянул на Посланника, готовясь вырвать из него ответ, но Гильям всё же не сдался. Он не сказал ничего, его взгляд был холодным и неумолимым, как само время.

— Почему ты не используешь свою технику бессмертия? — снова спросил Микаме, не скрывая недовольства.

Гильям хмыкнул, пытаясь выжать из себя ещё один смех, но вместо этого просто прошептал:

— Ты не получишь ответа.

Микаме уже был готов поднять меч Мари и нанести ещё один смертельный удар, но внезапно Гильям прокричал:

— Улети прочь!

И в следующий момент воздух вокруг них завибрировал. Это было похоже на удар стихии, на мгновение лишивший Микаме дыхания. Ветер внезапно подхватил его, как если бы невидимая рука скользнула по его телу. Микаме не успел среагировать, и, словно он оказался на крыльях урагана, его вынесло из разрушенного дома.

Он успел лишь вонзить Меч Мари в землю, чтобы хоть как-то контролировать своё падение, но удар о землю всё равно был болезненным. Микаме почувствовал, как его тело сотрясло, и лишь благодаря своему опыту и рефлексам ему удалось удержать равновесие.

Он поднялся, потрясая головой, пока в его ушах ещё звучало эхо от крика Гильяма. Только теперь Микаме осознал всю силу магии Голоса Гильяма. Этот магический поток был столь мощным, что его откинуло за пределы дома. В лицо ударил горячий, но сухой ветер, и взгляд Микаме вернулся к зданию, откуда появился Гильям.

Он увидел, как тот, несмотря на повреждения, медленно выходит из руин. Гильям хромал, его шаги были неуверенными, но со временем его движения становились всё более ровными. Всё ещё с трудом, но он восстановил форму.

Тогда Микаме заметил, что у Гильяма отсутствовала левая стальная рука. Он сразу понял — руку он сломал Мечом Света. Гильям был не так уж и беспомощен, как могло показаться. Он был жив, несмотря на всё, что произошло. И это значило, что он ещё не проиграл. Увидев, что Гильям уже не хромает так сильно, он снова услышал его голос, в котором теперь было что-то темное и жестокое.

— Техника Земли: Стальная конечность!

Из глубин плеча, у него выросла новая металлическая рука. Это была не просто рука — она была выкована магией, жестокой и твердой, как сама пустыня, что однажды породила самого Гильяма.

Его взгляд стал яростным, и он посмотрел на Микаме, как зверь на свою жертву.

— Использовал магию Голоса? — спросил он, насмешливо скривив губы. — Я покажу тебе магию Голоса!

Он прокричал эти слова, и в его голосе была сила, такая сила, что у Микаме перехватило дыхание. Голос Гильяма звучал, как когда-то звучала земля, когда из её глубин рвались силы. Это была древнейшая техника, техника, с которой не шутят. Магия Голоса Гильяма ибн Абхуаммада была не просто магией Голоса зверолюдей. Это было вливание маны в саму речь, наполнение её невероятной силой, что позволяло не только заставить слова приобретать вес, но и изменять реальность.

Микаме догадался о силе этой магии. Она была уникальной и страшной, ибо Гильям мог вливать ману в любые слова, чтобы они становились не просто фразами, а настоящими приказами. Это не было похоже на обычное заклинание, где мана использовалась для вызова сил природы. Нет, это была магия, что касалась самого языка, самого общения между людьми. Гильям обладал печатью «Змея и клыки», которая была вырезана на его языке и вокруг рта. Эти печати позволяли ему заполнять свои слова магией, придавая им силу и направляя её туда, где этого требовала его воля.

Микаме мог чувствовать, как что-то изменяется в воздухе, как слова Гильяма начинают оживать. Голос Гильяма мог навязать волю каждому, кто слышал его, заставляя подчиняться.

Гильям снова прокричал:

— Улети прочь!

Намордник не выдержал этой силы и треснул. Микаме ощутил, как мощный вихрь ветра отнес его в сторону, словно песчинку, которая не может устоять против бушующего шторма. Он не успел среагировать, и тело его, поддаваясь силе удара, врезалось в дерево с такой силой, что деревце, несмотря на свою твёрдость, едва не сломалось от столкновения.

Микаме, отряхнувшись и проклиная всё на свете, поднялся с земли. Его дыхание было тяжёлым, а голова кружилась. Порой, в такие моменты, даже воины ощущают свою уязвимость. Он сделал пару шагов, прежде чем ощутить сильную тошноту.

Без особых усилий Микаме выплеснул из себя лишнее и безмолвно исцелился. Но когда он взглянул на свою руку, то замер в удивлении. Его пальцы стали острыми, как когти, а кожа, начиная с запястья, покрылась тонкими чешуйками серо-голубого оттенка.

Он не успел толком разобраться, что произошло с его телом, как, отступая от мысли о странных изменениях, Микаме позволил себе короткую усмешку. Он перевёл взгляд на Гильяма, который стоял перед ним, без малейшего признака усталости. Микаме, сбавив темп, выдал с лёгкой насмешкой:

— Эй, Гильям, травки целебной не найдётся? Голова чё-то разболелась!

Он указал пальцем на струйку крови, что медленно стекала по его лицу, оставляя яркий след. Это была его манера — в любой ситуации сохранить уверенность, даже если сам он был на грани.

Гильям только сверкнул глазами и снял свою полумаску, бросив её в сторону. Маска полетела в воздухе и, зацепив несколько камней, упала на землю. Его лицо теперь открыто, но оно не выражало ничего, кроме усталой злости. Микаме не мог не заметить, как взгляд Гильяма стал ещё более решительным. Он знал, что эта встреча близится к кульминации, и в какой-то момент они должны уничтожить друг друга.

В следующую секунду Микаме, не теряя времени, схватил Меч Мари двумя руками. Меч стал тяжёлым и неудобным для быстрой атаки; но когда он встал в боевую стойку, он чувствовал, как энергия внутри нарастает, но понимал, что его силы уже на исходе. В момент, когда он схватил меч, тот начал меняться.

Меч разделился, и вместо одного тяжёлого лезвия появились два более тонких меча, связанных друг с другом цепью на навершиях. Микаме почувствовал, как эта новая форма оружия идеально легла в руки. Острие каждого меча было лёгким и быстрым, и Микаме ощутил, как они стали продолжением его самого. Цепь между ними давала необычную гибкость и возможность атаковать с двух сторон одновременно.

Гильям, видя это, лишь хмыкнул и занял оборонительную позицию. Он знал, что не будет простых столкновений. В их бою не было места для случайности.

Микаме, используя оба меча, сливался с атакой, и его движения были быстры и точны. В его руках оружие становилось продолжением его воли, и благодаря цепи, соединяющей мечи, он мог вращать их с молниеносной скоростью, нанося серию ударов с разных направлений. Каждый его шаг был выверен, каждый поворот мечей — частью сложной боевой симфонии. Он держал Гильяма на расстоянии, не давая тому возможности нанести ответный удар.

В этот момент Микаме, видя, что Гильям пытается блокировать его удары, решил использовать хитрость. Он резко поднял ногу, и пыль, взлетевшая в воздух, ослепила Гильяма. Секунда — и Микаме исчез, растворившись в воздухе.

В следующую секунду Гильям почувствовал что-то за спиной. Он резко обернулся, но успел только увидеть тень, мелькнувшую из-за здания. Микаме выскочил из-за угла резко и бесшумно. Без всякого предупреждения он прыгнул, и в мгновение ока оказался у Гильяма, сражаясь с ним на четырёх конечностях.

Микаме использовал Стиль Бога Севера. Сложный и трудный для большинства, этот стиль вобрал в себя уловки, обманы, тактики, которые позволяли сражаться против самых разных врагов, будь то магические звери, враги с магией или физически сильные противники. Стиль Бога Севера был уникален тем, что его техника сражений была основана на обмане и трюках.

Одна из самых важных техник этого стиля — «Четырёхногая форма». Микаме был мастером этой техники, позаимствованной у Зверолюдей. Это было не просто перемещение — это было движение, которое полностью изменяло восприятие противника. Он стал низким и быстрым, стиснутым между землёй и воздухом, что делало его трудноуловимым и неуязвимым для большинства атак. Несмотря на свою низкую позу, Микаме двигался с бешеной скоростью.

Когда Микаме перемещался на четырёх конечностях, его тело становилось меньше, как у хищника, готового к атаке с любой стороны. Это позволяло делать быстрые манёвры и не оставлять Гильяму ни малейшего шанса для контратаки.

Каждое его движение было словно танец. Микаме мог легко уклоняться, проскальзывать под ударами, наносить свои, которые были почти невозможны для любого нормального бойца, не подготовленного к такой технике.

Гильям был потрясён. Он не ожидал, что его враг вдруг начнёт двигаться так, как Зверолюди. Это было похоже на нападение хищника, который использует свои инстинкты для того, чтобы уложить жертву. Микаме атаковал с такой быстротой и ловкостью, что Гильям не успел среагировать.

Как бы стиль ни изменял восприятие, Микаме ощущал, что с массивным Мечом Мари, даже разделённым на два, маневрировать сложно. В этот момент, видя, что его враг не сдается, он резко прыгнул на ноги, и лезвие его меча вспыхнуло Синим Пламенем. Огненная аура вокруг лезвия наполнила воздух лазурным свечением.

Микаме быстро понял: слабость Гильяма скрыта не в теле, а в его душе. Тело Гильяма было бессмертным, его физическая оболочка почти неуязвима, но душа… она оставалась уязвимой. Понимание этого момента сразу изменило стратегию Микаме. Вместо того чтобы продолжать нападать на внешнюю оболочку врага, он решил сосредоточиться на душе. Одна молниеносная атака – и Гильям был отброшен, будто он стал всего лишь игрушкой в руках Микаме.

Но Посланник, не теряя самообладания, использовал заклинание:

— Техника Воды: Секущие глади!

Магия Воды Продвинутого ранга создала вокруг Гильяма несколько водных лезвий, которые прорезали воздух своими движениями в сторону Микаме. Эти лезвия были опасны не только своим остротой, но и скоростью, силой и точностью. Гильям был готов дать отпор, но Микаме уже знал, как сражаться.

Микаме, не сомневаясь в своих силах, рванул к Гильяму, держа разделённый меч Мари в обеих руках.

— Один! — и с одним ударом разрушил одно из водных лезвий. Сразу после этого, двигаясь с бешеной скоростью, он прокричал: — Три! Пять! Семь!

Каждый раз нанося удары по одному из водных лезвий, которые продолжали вылетать со стороны Гильяма, как смертоносные пилы. Каждый его шаг был просчитан, как и каждый удар.

С каждым числом Микаме приближался к Гильяму, уверенно отражая атаки и постепенно сокращая дистанцию. Вода не могла затмить пламя его меча. С каждым ударом Синее Пламя вспыхивало, дробя воду на части и вонзаясь в её хрупкую структуру, пока поток не утратил свою силу.

Микаме на миг замер перед Гильямом, его глаза остались сосредоточенными, а мысли были ясными. Он знал, что этот бой приближается к своему логическому завершению. Микаме уже давно уловил суть сражения — просто нужно было довести это до конца.

«Они особые», — говорил он, объясняя свой боевой стиль.

В этих словах скрывался весь смысл его стиля боя. Микаме изучал своего противника, и теперь его движения стали вычисляемыми. Он воспринимал каждое из них как число. Простые числа — такие, что делятся только на единицу и сами на себя. Каждое движение Гильяма Микаме воспринимал как звук. Он знал, когда его атака будет идеально выверенной, а когда следует защититься. Простые числа были его инструментом для того, чтобы предсказать и перехватить инициативу. Он точно знал, что с этим боем Гильяму не справиться.

Шесть, восемь, десять — эти числа сливались в его сознании, но когда дело дошло до простых чисел, всё стало чётким, ясным, определённым. Они не поддавались делению, и Микаме знал, что именно в них скрыта истина его стиля.

Пока Гильям сражался, пытаясь использовать свою магию, Микаме уже был рядом. Он спешил. Его действия были чёткими, как математическая формула. Микаме оказался вплотную к своему врагу, и в этот момент, когда их клинки пересеклись, его движение было молниеносным. Он нанёс смертельный удар.

Меч Мари, разделённый на два лезвия, моментально проник в тело Гильяма. Удар был точным, как вычисленная формула, и сразу же пригвоздил противника к земле. Всё было завершено в мгновение ока. Гильям не успел осознать, что произошло. Он рухнул, поверженный.

Микаме стоял над ним, его дыхание было спокойным, но тело слегка дрожало от напряжения. Он позволил себе на мгновение расслабиться. Бой завершён, победа была за ним. Микаме расстегнул ширинку и на глазах всей деревни нагло нассал на изрезанные останки. Моча слилась с кровью, потекла по земле, телу, некоторое количество попало в рот, в нос, чуть меньше растеклось по вырванным кровяным сосудам. Пока жители переговаривались о личности этого психопата, он начинал терять сознание.

Микаме очнулся на старом добром камне и почувствовал, как холодная земля пронизывает его мышцы. Он повернулся, окинув взглядом пустынное пространство, и произнёс вслух, как-то отстранённо:

— Этот бой пошёл на пользу.

Пару секунд он оставался неподвижным, пытаясь собраться с мыслями и избавиться от тяжёлой усталости. Тогда, сев на корточки, он схватил свой меч Мари, чувствуя, как его пальцы обвивают рукоять. Затмение, которое окутывало его разум в момент боя, отступило, и Микаме вновь стал собой — азартным, решительным, стремящимся вперёд.

Не тратя времени, он резко вскочил и побежал. Путь был долгим, но его цель была чёткой – Великая Библиотека. По дороге через старые пни и барханы Микаме мчался с невиданной скоростью. Через несколько минут его ноги уже били землю в ритме, будто вся природа была его союзником. Силы возвращались, он был готов к встрече с теми, кто мог дать ответы.

Когда Микаме достиг ворот Великой Библиотеки, он не собирался терять ни секунды. Он вбежал в здание с яростью, распахнув двери.

В воздухе повисла тяжесть. От этого мгновенного взрыва силы стражникам поплохело, а несколько гражданских, оказавшихся в радиусе действия, почувствовали непередаваемую тяжесть, как будто на их плечах вдруг оказался весь мир. Они теряли сознание, а кто-то даже не сдержался, испражнившись под себя. Микаме шагал вперёд, не обращая внимания на их слабость.

Но был один, кто оставался стоять. Один, кто смог вынести этот удар. И это был Лукас Грей. Его присутствие ощущалось как нечто другое, как что-то мощное и сдерживающее, не позволяющее воздуху вокруг стать ещё более тяжёлым.

Лукас Грей не узнал незваного гостя, но что-то в его глазах говорило о том, что его сила была равна Благословлению, висевшим на боку Микаме.

— Лукас Грей, — произнёс Микаме, не меняя выражения лица.

Он подбежал, не тратя время на лишние слова. Его голос выдавал сильное отчаянье, Микаме хотел попросить помощи:

— Магия изменения формы. Ты знаешь её?

Лукас ответил с уверенностью, которая не оставляла места для сомнений:

— Нет, такой магии не существует.

Как только Микаме закончил объяснения, голос Гильяма, словно отголосок из глубины разума, раздался по залу, пронзая сознание:

— Человек взрослеет, побеждая своё прошлое. Всё начинается с осознания собственных слабостей. К сожалению, Микаме Эйхорн Карис Орочито, ты не способен на это, иначе ты бы не был здесь.

Микаме резко обернулся – там, в полумраке коридоров Великой Библиотеки, стоял Посланник. Его лицо было бесстрастным, глаза — холодные, ничто не могло поколебать его решимость. Микаме засмеялся, его смех был искренним и беззаботным, как если бы он не был на грани жизни и смерти.

— Эта версия тебя куда разговорчивей!

Лукас, стоявший рядом, повернул голову к Микаме. Его лицо оставалось серьёзным, но в глазах промелькнуло беспокойство.

— Это тот человек, о котором ты рассказывал? — спросил он тихо.

Микаме махнул рукой, не говоря ни слова, и сделал пару шагов назад.

— Тот, — произнёс он, не скрывая своей улыбки. — Но сейчас он для меня не самый важный.

Лукас шагнул вперёд, его голос звучал решительно и уверенно.

— Твой противник – я, Посланник.

Но Микаме, не обращая внимания на приближающийся бой, развернулся и бросился вглубь Великой Библиотеки. Его шаги были уверенными, а дыхание ровным. Он знал, что времени на раздумья нет.

Лукас выставил руку в сторону, и в воздухе что-то изменилось. Перед ним появилась его книга. Это был не простой гримуар — это было Благословение. Книга Арнольдо. В этой книге заключалась магия, с которой Лукас мог повелевать континентами. Для тех, кто не знал её истинной силы, это было бы просто набором страниц. Но для Лукаса — это был источник всего.

Тем временем Микаме, пробираясь по коридорам Библиотеки, время от времени оборачивался, слыша грохот шагов позади. Он не спешил вступать в бой. Он шёл, следуя указаниям Грея.

Оказавшись в пустом зале, он остановился. Привычным движением схватил клинок, держа его голой рукой. Резко потянул вниз. Кровь, как и всегда, оказалась неотъемлемой частью его существования, и обагрённый клинок вызвал у Микаме странное чувство удовлетворения.

Он не остановился и провёл рукой по лезвию ещё раз. Как вдруг пальцы стали острыми, как когти, а кожа на них покрылась чешуёй. Микаме чувствовал, как изменяется его тело, но не мог до конца понять, что это значит. В его голове всплывали воспоминания: старинные фрески времён Единой Эпохи, древние легенды.

Он понял. Судьба вела его сюда. Она провела его по всем трудным путям, по закоулкам, которые он бы никогда не выбрал самостоятельно. Но вот он здесь, в Великой Библиотеке, с мечом Мариссия в руках.

Его лицо было серьёзным, и не было ни капли сомнений. Это не было его обычным настроением. Это была тёмная решимость. Стойка тоже была иной. Микаме не увёл ногу назад, не схватил рукоять меча в ножнах за спиной. Он твёрдо направил клинок прямо себе в грудь, глубоко дыша.

Несколько глубоких вдохов и выдохов освежили разум, и наконец Микаме почувствовал, как уверенность наполняет его тело. Но затем, как туман, накрыла его странная мысль, от которой не мог избавиться: А что, если это неправда? Что, если это не так? Но кислород наполнил его лёгкие, и тело снова обрело силы. Уверенность вернулась, и, несмотря на все сомнения, Микаме продолжал стоять с клинком, направленным в грудь.

Изменённая рука, теперь покрытая твёрдой чешуёй, ощущалась иначе. Каждое движение было другим, его ощущение мира и самого себя изменилось. Эта чешуя на коже была не для украшения, а как барьер от внешних условий. Она защищала от холода, от жары, от влажности. Она не позволяла телу терять воду в жаркую погоду.

Всё это стало частью его, неотъемлемой частью его сущности. И в момент, когда он почувствовал себя готовым, Микаме закричал. Он вонзил клинок в собственную грудь, даже не задумываясь.

Не сработало? Или он сделал что-то не так? Его разум, омрачённый помутнением от потери крови, не мог думать о таких вещах. И в момент, когда он ощутил, как душа уходит в темноту, раздался глухой звук — удар был таким резким, что воздух вокруг словно замер.

Лукаса откинуло, словно был не более чем тряпичной куклой. Он ударился о шкаф неподалёку от Микаме, тяжело дыша, и, словно в последней попытке сохранить жизнь, он пополз по полу в сторону того, кто только что упал на колени. Лукас протянул руку, но перед тем как он коснулся Микаме, из-за его спины прозвучал голос Гильяма, холодный, угрожающий, как всегда.

— Я же говорил отойти, — проговорил Посланник, и его слова были полны неприязни и враждебности.

Затем, в следующий момент, воздух сотряс сильный магический крик. Гильям прокричал через магию Голоса, его слова были как ударная волна, сотрясающая пространство вокруг.

— Вывернись!

От этого крика Микаме почувствовал, как воздух напрягается, сжимается в один момент. Магия Голоса вот-вот накрыла бы Лукаса. Против него шла мощная атака, и тело Микаме рвануло.

Он инстинктивно толкнул Лукаса в ближайший шкаф, не обращая внимания на его возможное состояние. В следующий момент Микаме почувствовал, как Рвущая Речь сжимает его в тиски, как давление с разных сторон пыталось уничтожить его. Всё в теле закричало от боли, как если бы каждая клетка пыталась сопротивляться.

Любое другое существо было бы уничтожено этим мощным давлением, но Микаме — его мускулы, его плоть, его сила — всё это выдерживал. Его тело проревело, и произошёл невероятный магический взрыв. Магия разорвалась с грохотом, выбивая воздух из груди, заставляя всё вокруг вибрировать.

Меч Мари, как точный и смертоносный инструмент, объединился с плотью, отчего Микаме почувствовал не только магический отклик, но и физическое изменение своего тела. Ощущение боли вскоре сменилось на яростное, почти болезненно сладкое удовлетворение, когда его тело начало трансформироваться.

Из лопаток выросли два мощных крыла, сложенные, как если бы они были частью его плотной одежды, скрывающей внутреннюю силу. Хвост рептилии, толстый как мощная рука, с зазубренным концом, вырвался, создавая образ монстра, готового к схватке. Голова приняла форму, напоминающую шлем, с рогами трубчатой формы, из которых вырывался синий огонь. Эти огненные выбросы обжигали воздух, создавая Микаме ещё более устрашающий образ. На предплечьях и коленях выступили костяные наросты, серо-чёрные и острые, разорвавшие его одежду, а по всему телу распространились чешуйки, придавая ему окончательную форму существа, пришедшего из самых темных уголков его подсознания.

Он поднял взгляд на Лукаса – погиб. Микаме понял, что не может скрыть собственной растерянности. Гильям говорил правду: даже лёгкий толчок от Микаме мог стать смертельным для кого-то из другого мира. Микаме же чувствовал в себе силу, которая сейчас переполняла его, ставшей частью его самого.

Он ощутил, как новая сила наполняет его, как новое «я» становится полностью осознанным и готовым к бою. С силой, подобной ничем не ограниченной ярости, он прорычал:

— Мне... Мне нравится!

Эйфория, которую он испытал в тот момент, была столь сильной, что Микаме мог почувствовать, как её волны наполняют его внутренности. Этот момент освобождения от всех сомнений и ограничений был для него таким ярким, что уверенность переполняла его. Он стоял, ощущая свою истинную сущность, выпущенную наружу при помощи меча Мари. Это оружие было способно поглощать ману, а тут вдруг выпустило сущность.

Не сдержавшись, Микаме рванул на Гильяма. Голыми руками он пробил нескольких книжных стеллажей, разрушая старое дерево мощным напором. Силой он разворошил целые полки, рассыпая на полу ценнейшие книги, многие из которых были утеряны много лет назад. Среди них находились и книги безумцев, работы тех, кто искал знания и потерял голову от них.

Микаме прыгнул на Гильяма, его когти вцепились в плоть противника, и с мощным рывком он отбросил его в шкаф. Гильям попытался контратаковать, но Микаме уверенно пнул его, заставив снова удариться о шкаф. Микаме приблизился и нанес несколько глубоких царапин когтями, оставив на теле Гильяма болезненные следы. Противник, задыхаясь от боли, попытался подняться, но Микаме погрузил руки в тёплые внутренности его грудной клетки.

Крики мученика всё сильнее возбуждали мучителя, и тот одним усилием просунул пальцы в столь тёплые внутренности. Микамев прыжке вырвал участок груди вместе с рёбрами, мышцами, куском лёгкого и прочими деталями биологии человека. Тело Гильяма тяжело рухнуло на пол с глухим звуком.

Однако в воздухе Микаме потерял контроль, и его тело вернулось к человеческому виду. В руках оказался меч Мари, который с грохотом упал. Сильная боль в груди и голова, переполненная хаосом, заставили Микаме потерять сознание, и он упал на холодный пыльный пол.