Он дёрнулся, резко втянул в себя горячий, пыльный воздух, и в глазах тут же вспыхнуло солнце. Камень под ним — тёплый, шероховатый, до омерзения знакомый. Песчаник.

— Блять… — выдохнул Микаме, сев, морща лоб. — Опять?

Сердце колотилось, кожа липла от пота. Всё вокруг снова было тем же: скала, палящее Солнце, песок, хриплый ветер. Он вгляделся в свои руки, ладони тряслись, как после боя. Он провёл пальцами по груди, плечу — всё цело. Ни следа от ран. Ни порезов, ни ссадин, ни крови.

— Я же… сражался… — он ошалело посмотрел в сторону пустыни, будто ожидая увидеть труп, глефу, окровавленный песок. — С этим… Гу… Га… Гугилямом, мать его!

Микаме вскочил на ноги, споткнулся, но удержался. Он тяжело дышал, ибо всё ещё не мог выйти из состояния боя. Лоб взмок. Глаза бегали по сторонам, словно ища подтверждения происходящему.

— Я… я ж голову ему снес! Нет… он мне руку почти отрубил… или нет… — он провёл рукой по волосам. — Да какого хера вообще! Я его убил. Или не убил. Или это… снова сон? Но тогда почему всё так… реально?..

Он резко схватил Меч Мари, тот лежал у его ноги, покрытый пылью, будто здесь и не было никакой битвы. Вложил его в ножны и тяжело выдохнул.

— Ну окей, хуй с ним. Раз этот ебучий круг не даёт мне покоя — сам перерисую его.

Он глянул в сторону гор, массивных, словно выточенных богами скал. На этот раз он решил идти вдоль их подножия, не приближаясь к краю и не углубляясь в барханную топь. Он пошёл — шаг твёрдый, взгляд хмурый, губы подрагивают, шепча ругательства.

Путь лежал между осыпающимися камнями и засыпанными песком уступами. Иногда он забирался по наклонённой плите, иногда скатывался вниз по мелкой осыпи. Песок забивался в сапоги, щёлкал на зубах, пекло било в макушку, и каждый шаг был сухим, жарким.

Скала справа возвышалась отвесно, словно глухой гигант, не замечающий шагов путника. Слева простирались дюны — золотистые, бескрайние, почти безжизненные. Иногда ветер поднимал небольшие завихрения песка, и они шли вдоль маршрута Микаме, словно крадущиеся твари.

Один раз он заметил ящерицу, замершую на тёплом камне. Она смотрела на него — и исчезла, соскользнув с уступа, как вода. Иногда вдалеке слышался странный вой — может, ветер, а может, нечто большее. Трудно было различить.

Шли часы. Солнце нещадно обжигало. Микаме создавал несколько глотков воды магией, орошал лицо, но всё равно чувствовал, как изнутри всё горит. Но не останавливался. Он шёл, проклиная всё вокруг и одновременно молча — в голове крутились лица, обрывки сражений, имя Посланника, гнев, боль, тишина и снова жара.

Дорога тянулась безжалостно. Песок уже не просто забивался в сапоги — он вжигался в кожу, въедался в нос, горло, мысли. Гора рядом постепенно расщеплялась на осколки плато и острых выступов, и теперь казалось, будто сам пейзаж расползается, как умирающее тело. Воздух дрожал от жары, но ноги Микаме продолжали двигаться. Он уже почти не смотрел под ноги — просто шёл. Иногда бормотал что-то себе под нос. Иногда плевался. Один раз остановился у мёртвого дерева, будто знакомого. Уперся рукой в ствол, перевёл дух… и пошёл дальше.

К вечеру, когда Солнце уже не пекло, а обжигало, как калёное железо, пейзаж изменился. Сначала это было просто ощущение — лёгкий ветер стал прохладнее, тень задвигалась иначе. Микаме нахмурился, прикрыл глаза рукой от слепящего оранжевого неба и посмотрел вдаль.

Там, на горизонте, как мираж, стояло здание. Высокое. Строгое. Как будто из камня, но не старого, а вечного. Башни, огромные двери — всё в глубоком янтарном отблеске заходящего солнца. Он замер.

— Не может быть… — выдохнул он. — Это ж…

Он ускорился. Сначала шаг, потом бег. Камень под ногами сменился плотным, спрессованным песком, потом — плитами. Он знал эту кладку. Знал запах камня. Знал вид этих дверей.

Он стоял перед Великой Библиотекой.

Секунды прошли в тишине. Он смотрел на здание, пытаясь осознать, что происходит.

— Стой, это же… Великая Библиотека. Та, где я бился с Фудзином… Где всё было… — он нахмурился, глаза расширились. — Но тут же… вообще ни следа. Ни трещины. Ни пепла. Ни следа. Как будто… как будто и не было ничего!

Он сделал шаг вперёд. Открыл массивные двери. Холодный воздух обдал лицо. Внутри царила вечная полутьма и тихий шелест тысяч страниц. Всё как обычно.

Микаме шёл по коридорам, вглядываясь в полки, залы, архивы. Всё на месте. Пыль. Свет сквозь витражи. Шёпот знаний, затерянных во времени. Но ни следа боя, ни эха магии, ни духа войны. Он шёл, ошеломлённый, и сердце его стучало всё громче.

— Тогда… что это? — он остановился. — Я что, прошёл полконтинента… за полтора дня? Это же от Дакугары… до Наттара… То самое дерево с трупами… Значит… либо со мной что-то не так. Либо с этим местом. Либо со временем.

И тут он услышал знакомый голос.

— Да, конечно.

Он обернулся мгновенно, рука легла на рукоять Меча Мари. Но это был не враг. Узкий силуэт. Длинный плащ. Слепые глаза и привычная осанка.

— Лукас?! — Микаме выдохнул и, впервые за долгое время, усмехнулся. — Да ты, сука, настоящий. Или нет? Не мираж?

Лукас Грей усмехнулся в ответ и подошёл ближе.

— Вы кто?

На мгновение между ними повисло молчание. Потом Микаме протянул руку и хлопнул Лукаса по плечу.

— Жив, значит. Ну и славно.

— Я не понимаю. Почему вы меня трогаете?

— Длинная история, брат. Очень длинная. — Микаме оглянулся. — А тут… всё как будто бы не случилось. Как будто вообще ничего не было.

— Не понимаю, о чём вы? — Лукас кивнул.

— Ну, пиздец. — Микаме выдохнул и облокотился на колонну. — Слушай… нам нужно многое обсудить. Очень многое. А то забыл уже, полгода в дороге были.

Лукас не узнал Микаме. Смотрел на него с лёгкой настороженностью и без признаков дружелюбия. Микаме нахмурился, тяжело выдохнул, пытаясь собрать мысли воедино и хоть как-то объяснить, что с ним произошло — кратко, без лишнего. Он открыл рот, но не успел сказать и пары слов.

— Не надейся, он не вспомнит тебя. Он никогда тебя не встречал в этой реальности, — послышался голос позади.

Микаме обернулся. И замер.

Перед ним стоял Гильям ибн Абхуаммад. Посланник. Живой. Невредимый. Всё такой же, как тогда — как в прошлом, которое, похоже, вовсе и не было прошлым.

В этот момент Микаме случайно задел Лукаса локтем — едва касаясь. Тот сделал шаг назад, споткнулся о небольшой выступ на полу и с глухим, жутким звуком ударился затылком о камень. Его тело дёрнулось… и замерло.

Микаме застыл. Не веря в происходящее. Он бросился к телу, опустился на колени, тронул его за плечо.

— Лукас?! — выдохнул он, но тело не отреагировало. Глаза были открыты. Пустые.

— Ты попал в другой мир, в альтернативную вселенную, — спокойно продолжил Посланник. — Я не знаю, который ты «возврат» уже сделал. Посмотри на своего друга — каждое твоё действие кардинально влияет на эти миры.

Микаме медленно поднял взгляд. Всё в нём горело от ярости, боли и бессилия. Но он не успел ничего сказать.

Гильям подошёл вплотную, его шаги были почти бесшумными. Пока Микаме стоял парализованный, он плавным, точным движением пронзил его грудь мечом. Сталь вошла легко, словно разрезала воздух. Боли не было — только холод.

— Удачи, — прошептал Посланник на ухо. И всё снова погасло.

Микаме в который раз проснулся на тёплом камне под палящим солнцем. Словно вынырнул из глубокой чёрной воды, судорожно хватая ртом воздух. Солнце снова било по глазам, камень под спиной был тёплым, всё тот же — всё снова. В груди — острая боль, будто там всё ещё торчал меч Посланника. Выдохнул с хрипом, сжал зубы и, почти не двигаясь, прошептал:

— Блядь.

Он лежал какое-то время, глядя в белёсое небо, и всё, что чувствовал, — это пустоту. Мёртвую, выжженную, беспощадную пустоту. Всё возвращается к камню. Всё заканчивается на нём. Даже смерть.

Микаме сел, медленно, будто каждое движение проходило сквозь стекло. Вспомнил голос Посланника. Гильяма. Вспомнил Лукаса. Его взгляд — непонимающий. Его смерть — мгновенную. Просто от касания. Один чёртов лёгкий толчок — и всё.

— Он… не должен был умереть, — прохрипел Микаме, уставившись в песок перед собой. — Я не хотел…

Пальцы сами нашли рукоять Меча Мари. Микаме встал. Медленно, но уверенно. Его тело снова чувствовалось целым. Его дыхание выровнялось. Он оглядел пустыню вокруг себя. Опять. Снова и снова. Повторяющийся круговорот, в котором смерть — не конец, а начало следующей ошибки.

— Если это другой мир… если я правда… возвращаюсь снова и снова… — Микаме сжал меч сильнее, — значит, где-то есть тот, кто всё это начал. Кто устроил этот цирк. Кто… смеётся, глядя на меня сверху.

Он посмотрел вперёд — к горизонту, где всё ещё темнели горы, где вдалеке должна быть Библиотека. Он не знал, будет ли там Лукас. Будет ли там кто-то вообще. Но он пойдёт. Потому что выбора не осталось.

И пока ветер снова поднимал пыль над трещинами в камне, Микаме прошептал:

— Я иду, ублюдок. Я иду узнать правду.

***

4 день месяца Семян 70 года Стального Воина. 15 лет назад ночь стояла тёплая, не по-осеннему спокойная. Звёзды над головой сияли особенно ярко, будто кто-то высыпал на небо россыпь светящихся жемчужин. На краю крыши одной из крепостных башен сидел юноша — в простом тренировочном костюме, босиком, с растрёпанными волосами, под которыми искрились упрямые глаза. Это был Микаме.

Он сидел, свесив ноги и подперев подбородок рукой, когда позади раздались тяжёлые шаги.

— Я тебя везде уже обыскался, — сказал голос, нежный и спокойный, но с нотками раздражения.

— А ты что, не мог догадаться? — лениво протянул Микаме, не оборачиваясь. — Когда мне нужно подумать, я всегда иду наверх.

— Угу, — пробурчал Сайдзо, брат. — Или сбежать от разговора. Тебе отец целый день найти не может.

Микаме махнул рукой, как будто хотел отогнать комара.

— Да плевать мне! — резко бросил он. — Я хочу сражаться, а не слушать его лекции про то, как провести отряд через болото, и прочий вздор. Мы на Центральном Континенте, а не Беггарите! Тут болота только в Оспариваемой Зоне!

— Это важно, Микаме, — тяжело вздохнул Сайдзо, подходя ближе. — Ты будущий командир. Тебе надо уметь не только махать мечом.

— Будущий командир? — Микаме вскинул голову и наконец обернулся. — А с чего вдруг? Почему не ты? Ты старше, ты умнее, ты послушный — идеальный сын. А я? Я воин, не тактик. У меня есть Иулендиль, пусть она и думает, где лучше обойти, а где с фланга зайти. Моё дело — быть первым в атаке. Всё!

Сайдзо помолчал, глядя на брата. В его взгляде было не осуждение, скорее усталое принятие — он слышал это уже не в первый раз.

— Слезь с крыши, Микаме, — наконец сказал он. — Отец волнуется.

— Не сейчас, — тихо ответил тот. — Я хочу ещё немного... посмотреть. На звёзды. На небо. Такое ясное… и тишина такая прекрасная.

Сайдзо постоял ещё немного, потом кивнул и развернулся.

— Ладно. Но завтра утром ты придёшь. К отцу. Без выкрутасов.

— Посмотрим, — пробурчал Микаме, снова глядя на звёзды.

Они были неподвижны. Вечны. Совсем не такие, как судьба.

Звёзды были особенно чёткими в ту ночь, словно ветер рассеял даже самые тонкие туманные завесы между ними и землёй. Они мерцали — одни ярче, другие будто стеснительно светили, но все вместе создавали бескрайний и живой купол, что накрывал мир. Взгляд Микаме скользил по знакомым рисункам: созвездие Двойного Пламени, что всегда указывало на восток; Меч Пророка — прямой и чёткий, как клинок, устремлённый в небо; и древнее Созвездие Зверя — спутанное, но величественное.

Он любил их. Не как поэт или мечтатель, нет. Он просто чувствовал… спокойствие. Простую правду: в мире есть нечто большее, чем они, — больше, чем войны, интриги, ожидания отцов и разочарования сыновей. Под этим небом, усыпанным древним светом, он был просто Микаме. Не «наследник», не «проблема семьи», не «будущий командир»… просто он сам.

Его глаза чуть прищурились, когда особенно яркая звезда, будто иголкой света, прорезала темноту над его головой. Он тихо выдохнул.

— Вот бы всегда так... — прошептал он.

Следующее утро наступило резко, грубо и без всякой поэзии. Солнце, ещё не набравшее полной силы, всё же грело. Башня казармы была в движении: шаги, щелчки доспехов, приглушённые разговоры. Микаме, чуть зевая, прошёл в военный кабинет — широкий, с картами на стенах и длинным столом посреди.

У стола стоял его отец — Эйхорн, высокий, с мощными плечами и резкими чертами лица. Его взгляд, как всегда, пронизывал насквозь. Рядом — уже собранный отряд: Иулендиль, поправляющая перчатки и что-то записывающая в своём блокноте, Гастон, лениво перебирающий рукояти метательных ножей, и молодой Лемур, недавно присоединившийся к ним.

— Доброе утро, — произнёс Микаме, входя.

Эйхорн медленно повернулся к нему. Его голос был, как всегда, строг, но в нём не было злобы:

— Рад, что соизволил присоединиться. Нам надо обсудить вылазку.

Микаме сдержал желание закатить глаза и просто кивнул.

— Задание простое, но важное, — продолжил Эйхорн, указывая на карту. — Северо-западная граница Оспариваемой Зоны. Наша застава три дня назад перестала выходить на связь. Возможно — нападение. Возможно — болезни. Ваша задача — провести разведку. Оценить обстановку. Если всё спокойно — тем лучше. Если нет — не геройствовать. Повторю: в любом случае возвращайтесь и докладывайте. Ясно?

— Ясно, — кивнул Микаме, не отводя взгляда от карты.

Эйхорн смотрел на сына немного дольше, чем на остальных.

— Я доверяю тебе отряд, Микаме. Не потому что ты мой сын, а потому что ты — воин. Но помни: от воина ждут не только ярости. Ждут решений.

Микаме коротко взглянул на отца, потом перевёл взгляд на Иулендиль, которая, будто почувствовав его мысль, слегка кивнула.

— Мы справимся, — ответил он спокойно.

Север Центрального континента дышал прохладой и тишиной. Высокие ели шептались друг с другом где-то в верхах, а под ногами пружинил мягкий, влажный мох. Микаме шёл впереди — уверенный, спокойный. Его шаги были отточены до автоматизма, он ощущал каждую вибрацию в воздухе, каждое движение травинки на ветру. Но даже с этим чутьём он всё равно спросил:

— Иулендиль, что-то видишь?

— Нет, — тихо ответила она, чуть щурясь, — слишком чисто. Даже птиц нет.

Сзади кто-то усмехнулся.

— После задания — в таверну? Я знаю одно место у южной дороги. Пиво там… м-м-м…

Сайдзо, шедший чуть позади, ответил мгновенно:

— Расслабишься — не доживёшь до пива. Будь настороже.

— Да ладно тебе, — отмахнулся тот же голос. — Последняя вылазка перед отпуском. Сами говорили.

Микаме легонько чмокнул Сайдзо в щёчку со словами:

— Зная отца, этот «отпуск» продлится максимум полнедели. Потом — новые «учения».

Отряд тихо рассмеялся. Это было странно — даже неправильно, наверное. Они шли в зону, которая, по всем данным, могла быть ловушкой, но в их голосах звучала тёплая небрежность, лёгкость. Эти люди привыкли к смерти и потому между боями позволяли себе быть живыми. Это был их способ не сойти с ума.

Микаме чувствовал их ауру — они были профессионалами, холодными, точными, беспощадными. Но сейчас… они были семьёй.

И всё это закончилось в один миг.

Без предупреждения, без звука, без тени. Мир вспыхнул белым. Взрыв. Яркая вспышка, как осколок луча солнца в лесной чаще, пронзила всё вокруг. Тело Микаме взлетело и рухнуло. Крики, всплески крови, приглушённые удары — всё смешалось в нечто невнятное, глухое.

Он очнулся, но не понял этого сразу. Его тело было почти полностью зарыто в рыхлую, тяжёлую грязь. Лицо придавлено, во рту вкус железа. Вода… капли дождя или росы — неважно — медленно стекали по щеке, смывая кровь, землю, остатки чужих тел. Кто-то лежал на нём, кто-то рядом, неподвижный. Воздух пах смертью и порохом.

Он не мог двигаться. Только слушать.

— Ты слишком быстро расправился с ними, Омак, — прозвучал грубый голос.

— Не жалуйся. Мы пришли за ним. Остальные — мусор, — ответил другой, спокойный, твёрдый. Омак.

— Он здесь?

— Да. Он ещё жив, но долго не протянет.

Шаги. Приближаются. Микаме затаил дыхание. Его глаза, едва открытые, застилала мутная вуаль крови и грязи. Он не понимал — как? Почему? Его люди, его братья и сёстры по оружию… мертвы. Конец.

Всё вокруг будто вымерло. Пространство стало вязким, как вода, время застыло, и даже боль на мгновение угасла. Микаме не чувствовал своего тела — только тяжесть век и глухое биение сердца, как далёкий барабан.

И вдруг — он увидел его.

Белый силуэт, как трещина в реальности, стоял перед ним. Он сиял — не ослепительно, но невозможно было оторвать взгляд. Его черты менялись каждую секунду: то он казался мужчиной, то женщиной, то старцем, то ребёнком, рассыпающимся на крупинки света. Его тело было гладким, безупречным, словно сотканным из чистого света, но глаза… глаз не было. И в этой безликости — что-то древнее, родное, что-то, от чего по коже прошёл холодок.

Голос был мягким, тёплым, будто ласковый шёпот в ночи, и напоминал голоса всех, кого Микаме когда-либо любил.

— Ты хочешь отомстить за дорогих тебе людей, не так ли? — спросил силуэт, шагнув ближе. — Что ж… я помогу тебе. Взамен — лишь одна просьба. Одна, когда придёт время. Что скажешь?

Микаме не мог говорить — рот был полон крови, язык распух. Но он мысленно кричал, всё застыло ещё сильнее. Пространство вздрогнуло. Соглашение было заключено.

Мгновение — и мир снова пришёл в движение. В грязи, в сжатой руке, как продолжение его души, появился меч. Прямой, широкий, с обоюдоострым лезвием. Миф. Меч Мариссия. Символ Клинков Мастера — того, кто даже в легендах считался недосягаемым.

Микаме простонал. Кровь резко хлынула по венам, как поток кипящей воды. Он ощутил каждую трещину в костях, каждую рану, каждую мышцу. Живой.

— Добей его, — приказал Омак, не повернув головы.

Второй шагнул вперёд, но, увидел меч в грязи, ухмыльнулся и потянулся к нему.

— Что, нашёл игрушку?..

Его рука коснулась рукояти. В следующую долю секунды — голова, отделённая от тела, полетела вбок и шлёпнулась в траву с глухим, тяжёлым звуком. Тело ещё стояло, как будто не поняло, что произошло, а потом завалилось вперёд, в кровь и мокрую землю.

Микаме медленно выпрямился. Его глаза горели. Микаме стоял, не двигаясь, меч в руке пульсировал, словно живой, отдаваясь в пальцах тёплым, вязким откликом. Всё вокруг было тихо, слишком тихо — даже птиц не было.

Омак пытался отползти, захлёбываясь собственным страхом и болью. Из культи, где раньше была рука, фонтаном хлестала кровь, но Микаме уже не был человеком. Он был самой болью, яростью, он был приговором.

Он шагнул ближе — ровно, медленно, как судья, поднимающий молоток. Лицо без эмоций, без тени сомнения. И когда клинок вонзился в Омака, земля содрогнулась. Первый удар — вопль. Дикий, рвущий, животный. Второй — крик перешёл в скулёж, в исступлённое рыдание. Третий… четвёртый… с каждым разом голос Омака всё больше терял человеческое звучание, пока не стал низким, сиплым хрипом, стоном, рвущимся не из гортани, а из самого нутра — из отчаяния, из понимания того, что всё кончено. Пальцы его дрожали, цепляясь за мокрую землю, будто могли утащить туда хотя бы его душу. Но сила покидала его. И лишь запах — тёплый, острый, унизительный — дал понять, что тело предало разум раньше.

Микаме смотрел на него сверху вниз. На лицо, превратившееся в бездушную маску. На глаза, смотрящие в пустоту. Глаза, в которых страх сменился полной, неописуемой пустотой. Как у убитого зверя. Кровь стекала с клинка, падая в лужу из слизи, мочи и крови. Всё смешалось. Всё стало единым. Микаме сделал последний шаг вперёд — и только тогда выдернул меч.

Лицо Микаме перекосило от ярости — не той вспышки гнева, что охватывает на мгновение, но звериной, первобытной ярости, кипящей глубоко в груди и не знающей границ. Его глаза, горящие, отражали в себе Бездну — вечную, пугающе холодную. И в этой Бездне плескались образы — кровь, смерть, память, боль, предательство.

Они оба слышали, как меч Бога, не испытывая ни малейших угрызений совести, бойко, словно на марше, вновь и вновь проходит на атаку, оставляя новую рваную рану. Десятый удар, меч скользит вдоль рёбер, разрывая плевру. Двадцатый удар, он вонзается в бок, откуда вытекает желчь, и пахнет теперь отвратительнее, чем любое поле битвы. Тридцатый удар — Микаме не знает меры. Одна рана справа, вторая чуть левее, третья где-то ниже, четвёртая меж двух первых, разрывая остатки кожи, забивая её к сокровенным кишкам, и — мало того — калеча их до неузнаваемости, сжимая в одну неразличимую кашу. Каждый взмах — отдельная агония, даже если тело уже не может осознать боли. Кровь уже не льётся — она сочится. Пена изо рта Омака давно сменилась безжизненным хрипом. Но Микаме не смотрит в лицо. Он видит лишь грудную клетку — как она поддаётся, как рвётся, как ломается.

Добить хотелось быстро, но в то же время — по-своему изящно. Не ради эстетики. Ради следа. Следа, который Омак, даже угасая, унесёт с собой в самое чёрное из посмертий, где боль — это единственное, что останется от памяти. Микаме хотел, чтобы тот не просто умер — чтобы каждая секунда ухода была мучением, клеймом, приговором, от которого не скрыться даже в вечности. Он достал из-под нагрудной ткани старинный нож — фамильный, из стали с узорами в виде ветвей и россыпью древних письмен, почти стертых от времени и боев. Рукоять была тёплой, будто впитавшей в себя века гнева. Без слов, без лишнего жеста он вставил его в живот Омака. Тот начал дёргаться, как зверёк, которого закололи неудачно. Писк, похожий на визг, вырвался у него из горла, перемешанный со слюной, кровью и беспомощным сдавленным рыданием.

Это животное пыталось визжать и брыкаться. Против мечника он был банальным ничем. Микаме навалился всей тяжестью тела, левой рукой придавил грудную клетку — с точным давлением, точно знал, где проходят рёбра и как они поддаются. С хрустом, с глухим звуком, с тем мерзким ощущением, когда кость ломается, но кожа всё ещё держит. А правой, с холодной чёткостью хирурга, начал вести нож вправо. Не просто резать — расчленять. Сначала поверхностно — кожа, подкожный жир. Потом глубже — мышцы, сплетения вен. Чуть задев внутренние органы, он отпустил — не для милости, а чтобы позже зацепить глубже.. Достигнув правого конца живота, лезвие развернулось на девяносто градусов и полетело далее вниз, проникая то глубже, то мельче и повторяя назревший цикл. Ребро и мясо, снова наткнулся на ребро и снова в мясо, уродуя внутренние органы…

Движение вверх. Движение вниз. Кости, плоть и нервы. Он нарочно делал так, чтобы каждый надрез шёл чуть-чуть криво — чтобы не убить быстро, а ранить. Чтобы нож цеплял всё подряд, и жертва сгорала изнутри от боли, которой не было имени. Когда он дошёл до правого конца, лезвие слегка подпрыгнуло на ребре, и тогда Микаме развернул его, придав направлению низу. Он прошёлся по нижней линии, режа уже не ткань — а то, что было под ней. Мочевой пузырь, крупные сосуды, жилы и сухожилия — всё попадало под изуверский клинок. Там, где нож плохо шёл, Микаме нажимал чуть сильнее. Там, где шёл слишком легко, — игрался с глубиной, то проникая до позвонков, то скользя по внутренним стенкам, оставляя в теле затухающего врага дорожку, полную боли.

Он чувствовал, как кости снова попадаются на пути — хрупкие, уже ослабленные, — ломал их, не останавливаясь. Кровь хлестала по руке, по груди, заливала землю, смешиваясь с тем, что уже было вытекшим из-под тела. Но Микаме продолжал.

До того долго это существо желало испытать хоть каплю удовольствия перед скорым провалом в Бездну, что в нём, умирающем, взыграло что-то животное, истерическое, как у дикого зверя, зажатого в клетке без выхода. Оно визжало и хрюкало, сипело и глотало воздух с таким звуком, будто каждая попытка вдохнуть становилась проклятием, пульсирующим во внутренностях.

И всё же, цепляясь за жалкие остатки жизни, оно из последних сил пыталось сдержать лезвие, погружённое в живот. Как будто, если сдержать его, — боль исчезнет. Как будто, если не дать ножу углубиться, смерть уйдёт. Но всё уже происходило. Словно свинья на скотобойне, заколотая не до конца, оно билось — не с врагом, не со смертью, а с самим фактом происходящего. Руки, изломанные, окровавленные, дрожащие, ударялись по грязной, размытой дождём земле, оставляя на ней кровавые разводы. Ноги скребли её так, будто пытались закопаться внутрь, спастись в холодной темноте, но земля не открывала объятий — она уже приняла его.

Одежда, изорванная, в месиве из крови, грязи и выделений, комкалась в его ладонях. Он вцепился в неё, натягивал, теребил, будто ощущая там последнее, что могло бы спасти — деталь, шов, кусочек ткани, что станет барьером между ним и клинком, что безжалостно сечёт изнутри. Но защиты не было. Не осталось. Всё, что ещё можно было назвать "им", — плоть, кости, сухожилия — уже практически перестало быть целым. Его внутренности, как вязкое варево, медленно растекались под ним. То, что было крепкой грудной клеткой — теперь напоминало сломанное решето. То, что было желудком — стало испуганным мешком, рвущимся от боли и стали.

Замахнувшись обеими руками в едином, исступлённом порыве, Микаме с лёгкой гримасой почти телесного удовлетворения вцепился пальцами в разорванное, ещё пульсирующее нутро жертвы. Его пальцы зарывались в тёплую плоть, вгрызались в жир и слизь, скользили по скелету — и, наконец, с влажным хрустом он выдрал то, что некогда было частью живота, боком, внутренним контуром существования. Мясо трепыхалось, словно всё ещё не понимало, что отныне оно — не человек, не живое существо, а просто тяжёлая, изувеченная масса.

Он отшвырнул её вправо — так резко, что плечи пошли следом, и взгляд сам скользнул за полётом. Грудь в этот момент дрожала от напряжения, а дыхание сорвалось в сиплый выдох. Кусок, перекручиваясь в воздухе, со звуком, напоминающим плескание чего-то живого и отвратительного, разбрасывал вокруг себя красно-жёлтые кляксы. Брызги жира и крови на фоне белого снега складывались в узоры — не уродливые, нет — в пугающе гармоничные, почти эстетичные формы, где органика встречалась с холодом, смерть с пустотой.

Плоть приземлилась с глухим хлопком — не на землю, а на вырвавшиеся сквозь снег острые, тонкие ветки. Они с лёгким треском пронзили её насквозь. Мясо задрожало, кровавый сок капнул вниз, оставив рубиново-янтарный след. Месиво ещё то: вспоротый обосравшийся мужик с переполненной блевоговнятиной брюшной полостью, которая всё ещё пополняется кровью. По жирноватым ногам Омака разлетелись полуразложившиеся комочки, оставшиеся ещё со времён завтрака — хлеб, колбаса, каша.

Кратковременная слабость и мышечная тряска с приходом противного кисло-горького вкуса во рту заменилась резким оживлением и лёгкостью тела по понятным причинам. Пару литров воды напрочь покинули Микаме, рукава были запачканы желудочными соками и кровью.

Документ: 47.

Дата: 7 день месяца Семян, 70 год Стального Воина.

Время: Ранее утро, около четвёртого часа.

Местоположение: Центральная площадь Венессы, у подножия статуи Гандзо.

Обратившиеся:

Мартин Моррин — торговец, человек, проживающий в южном квартале.

Виман Санти — рядовой городской стражи, человек.

Описание происшествия:

По прибытию на место вызова патруль обнаружил тело неустановленного мужчины, подвешенное на центральный шип нагрудника статуи Гандзо. Шип пробил тыльную часть черепа в области затылочной кости и вышел через ротовую полость, разорвав нижнюю челюсть и мягкие ткани лица. Личность не поддаётся визуальной идентификации. Повреждения лица и головы можно охарактеризовать как тяжёлые и изуродовавшие череп до полной неузнаваемости.

На теле следы множественных ножевых и режущих ранений. Брюшная полость вскрыта, внутренние органы частично отсутствуют либо выведены наружу. Некоторые участки тканей вокруг рёбер демонстрируют следы механического разрыва, как будто рёбра были вывернуты силой, а не рассечены клинком. Возможно, применялся изогнутый инструмент или мощное физическое воздействие.

«Лейтенант, если честно — я не знаю, как это описывать. Моррин чуть не лишился чувств, а Виман смотрел словно в саму Бездну. Это не просто убийство, это демонстрация! Его подвесили как проклятое чучело, и не просто подвесили, а пробили череп так, что шип торчал изо рта. Даже если бы я знал, кто это, сказать бы всё равно не смог. А живот… чёрт, будто бы туда залезли с голыми руками. Внутри пусто, как на прореженной разбойниками деревне. Но следы слишком чёткие, почти… извращённо аккуратные. Такое не делают звери. Такое делает кто-то, кто хочет, чтобы это увидели.

Конец отчёта. Мл. сержант Ульрон из Венессы».